Идя на ужин к Лоизосу, я прошел через все село, с одного конца на другой. Большинство дворов были открыты, светильники зажжены, насыщенные запахи щекотали в носу. Было время сбора винограда. Камни мостовой были испачканы соком, текущим из корзин с гроздьями, и даже стены домов в местах, где о них терлись колеса повозок, были черными. Захмелевшие от насыщения ягодами осы налетали на прохожих.

У отца Янниса, видать, был отменный виноградник. Я заметил у него во дворе нагруженную давильню, в которой мужчина давил виноград, стоя в нем по колени и орудуя деревянной лопатой.

В доме Лоизоса стояла тишина. Было видно, что здесь живет горожанин: плиты были чистехоньки, ступени во дворе блестели. Только вот цветов не было видно нигде. Теперь, рассказывая об этом, я подумал, что и никакого животного он тоже не держал. Даже кошки.

Встретила меня, как и в прошлый раз, Алые Губки: она вела хозяйство Лоизоса. Глаза у нее горели, как угли, с губ сочилось черное сусло. Она уже не была обижена: весь вид ее указывал, что теперь распоряжалась она.

– Если я дам тебе поцелуй, ты мне его вернешь? – спросила она, едва я поставил ногу на ступеньку.

Ответить я не успел. Резким движением она привлекла меня к своей пышной, словно хлеба, груди и влепила мне такой поцелуй, от которого вся моя кровь забурлила. Жаркое дыхание пронеслось у меня вокруг чресл – совершенно как в тот день, когда я впервые давил виноград.

Я поднялся, перешагивая через две ступени, а она хохотала внизу. Неужели она не боялась? Или ее это не заботило? Она вела себя, как пьяная. Запахи, обволакивавшие деревню, должно быть, ударили ей в голову.

Лоизос читал, сидя подле лампы. Войдя, я был чуть взволнован, однако тяжести на душе у меня не было. Я пришел, опасаясь встретить тень Алики, но вместо этого на меня ринулось тело и жаждущая плоть прильнула ко мне. Однако это меня не совратило: я был еще несведущ.

– Добро пожаловать, молодой человек! – сказал Лоизос. – Я тут читал кое-что и думал о тебе. Речь идет о мальчике, который остался без отца и без матери: его взял на воспитание дядя, дал ему образование, и, возмужав, он уже и слышать ни о чем не желал, кроме поэзии. Он трудится, чтобы обессмертить свое имя, защитив его от поругания временем и смертью. Прекрасная доля!.. Хотя я и не знаю, к чему это приведет… Вот, послушай, что он сам об этом говорит:

Я почувствовал себя как-то странно. Прежде всего, почувствовал жалость к самому себе при мысли о том, как жалеют сирот, и сразу же затем – облегчение, словно с глаз моих убрали вдруг какую-то пелену. Ранее я уже слышал песни такого содержания, причем некоторые оказывали на меня сильное воздействие, но это была первая песня, которую словно сочинили про меня. Кем были сочинены все прочие песни, я не знаю, а эта была сочинена сиротой, доля которого была такая, как моя собственная.

Вам покажется странным, что я не спросил его имени, однако мне было достаточно покачиваться в ритме песни, закрыв глаза и погружаясь в забвение.

– Если хочешь, я дам тебе почитать книгу со стихами, – сказал Лоизос.

Хотел ли я?! Это была именно та пища, которой мне и недоставало! Единственной книгой в доме у тети был молитвенник, доставшийся ей от мужа. Должно быть, тот купил ее не столько для чтения, сколько для того, чтобы заносить на ее чистые страницы происходившие в доме события: когда они с женой пошли под венец, когда у них родился сын и т.п.

Тетя, как вам уже известно, грамоте не научилась. Однако и у нее была привычка брать в руки молитвенник, погружаясь в созерцание четырех изображений книги. Это были Благовещение, Рождество, Распятие и Воскресение. Слыша, как она читает эти страницы, можно было подумать, что слышишь нового евангелиста. Ее чистая душа читала образ, словно пространный текст. Не думайте, что она читала только то, что изобразил художник!

Например, на странице с Благовещением история начиналась издали. «…Когда Марии исполнилось двенадцать лет, священник Захария получил от ангела наказ созвать трубой всех вдовцов явиться в храм со своими посохами. Взял Захария посохи и положил их перед алтарем. На следующий день посох Иосифа выпустил зеленые побеги: голубь полетел с них и уселся на голове у Марии…». Рождество она читала в другой тональности, словно мать, познавшая неожиданности родов: «Когда Иосиф поспешил в Вифлеем найти повитуху, чтобы принять роды у Девы, все замерло без движения – люди, животные, птицы. И только одна повитуха двигалась, чтобы Иосиф увидел и узнал ее…». Не стану писать, какие картины возникали в ее мыслях при описании Распятия, чтобы не повергать вас в печаль.

– Итак, я выберу книгу, которую ты возьмешь с собой, – сказал Лоизос.

– О да! Ничего больше мне и не нужно!

Я уже радовался, воображая, как тетя обратится вся в слух и широко раскроет свои огромные глаза.

– Буду читать ее тете!

– Как знаешь. Ей в книгах нужды нет. Душа ее – Евангелие.

– Но она часто сетует, что не выучилась грамоте.

– А если бы выучилась, то все читала бы и перечитывала одну или две книги. Так было в старые времена. Книги тогда держали не для удовольствия, как в наше время, а для просвещения… Бог возлюбил тебя и направил тебя в ее школу, подальше от книжонок. Рядом с ней разум твой окреп значительно больше, чем если бы ты вобрал в себя целые реки и моря всякой всячины.

Алые Губки принесла на подносе еду. Еда эта оказалась не лучше нашей, однако была подана в фарфоровых тарелках, а не в глиняных, как у тети. Я и вовсе не обратил бы на это внимания, если бы на другой день не зашел разговор об этом. При этом я заметил, что Лоизос выпил сам бутылку вина. Алые Губки стояла рядом с ним и наполняла ему бокал, едва тот становился порожним. Казалось, еда служила ему только поводом, чтобы выпить.

С каждым бокалом настроение у Лоизоса поднималось. Время от времени он отпускал девушке-виночерпию какую-нибудь остроту, однако не забывался. При этом одна мысль не выходила у него из головы.

– Покажу тебе звездное небо, – сказал он мне после ужина. – У меня есть подзорная труба.

Я последовал за ним на террасу, где уже стоял треножник.

– Садись и смотри!

Я не смог удержаться от крика. Я сразу же узнал некоторые из созвездий, которые показывала мне тетя, однако здесь они казались ярче и крупнее.

– Я вижу Семерых Братьев! – воскликнул я. – Вижу Вечернюю Звезду!

Лоизос перевел телескоп дальше.

– Я вижу Реку Иордан, Пастуха и Козу!

«Как это чудесно, как потрясающе!» – прошептал я.

Лоизос не скрывал своего удовольствия.

– Орел вылетает на охоту в полдень, потому что тогда видит четко свою добычу. Человеку следовало бы предаваться мыслям только в полночь, смотря на небо… Ему следовало бы не пугаться, видя закат солнца, а ликовать! Потому что только тогда открывается взору небосвод и видны ясно подлинные пропорции…

Я не совсем понял смысла его слов, однако знал, что говорило тогда не вино. Говорило нечто глубоко сокрытое в глубине его души, что вышло наружу благодаря вину.

– Ты сказал, что увидел Семерых Братьев, Вечернюю Звезду, Пастуха и Козу… Теперь единственный раз мне хочется внести исправления в то, чему научила тебя тетя. Имена, которым научила она тебя, – хоть они и вкусны, как хлеб! – умаляют возвышающийся над нами небосвод. Они делают его частью нашей Земли. А мне хотелось бы, чтобы знал созвездия по именам, данным Наукой: в них сокрыто таинство! Семь Братьев следует называть Большой Медведицей, Вечернюю Звезду – Венерой, Реку Иордан – Млечным Путем, Пастуха с Козой – Альтаиром и Вегой… Ты скажешь: «Какое это имеет значение?». Величайшее, если проникнуть в душу языка! У каждой вещи есть только одно имя. Если приблизиться к ней и прошептать ее имя, она раскроется, как цветок, треснет, как созревший плод. Она обретает спасение и дает спасение!

«Должно быть, это говорит вино». Я никогда не слышал, чтобы он говорил с таким жаром.

– …Язык – самый почтенный из богов. Он – Святое Воскресение! Без языка мироздание осталось бы немым. Еще более, чем звезды, чту я имена! Они предоставляют нам лестницу, по которой мы совершаем восхождение в Небо, спускаемся по ступеням Ада… Не думай, что я разгорячился от вина! Вверяю тебе тайну: люби имена!.. Человека, который стоял бы здесь, на этой террасе, днем и ночью и называл бы мне все, что видят его глаза, я считал бы своим учителем. Я все время сидел бы у ног его как ученик… Обратил ли ты внимание, что я часто бываю у сельского фонтана? Там текут неиссякаемые сокровища, более неиссякаемые, чем вода. Более освежающие, более радующие! Я слушаю, как разговаривают крестьяне, и говорю себе: «Благословенна да будет болтовня их!». Этот недуг, презираемый в городах, здесь становится свежим источником… Язык народа! Святое Воскресение!

Он ходил широкими шагами по террасе, высоко воздев руки. Он возносился!

– …Кто будет величайшим благодетелем человечества? Тот, кто научит его познавать вещи с их истинными именами. Не думай, что это легко! Есть имена-личины и есть имена, которые – плоть, обнаженная от кожи, которой даже легчайший ветерок причиняет страдания. Если хочешь стать поэтом, – а именно им вижу я тебя в мечтах моих, – останавливайся перед каждым именем, как перед иконой, и почитай его чудотворным! Старайся, чтобы каждое изрекаемое тобой слово приставало к вещи. А если оно не пристает к ней, как кожура к плоду, оно презренно!

Лоизос сделал глубокий вздох.

– Когда-нибудь я открою тебе еще одну тайну: имен недостаточно, чтобы творить поэзию…

Он словно остановился перед незримой дверью и не дерзал открыть ее.

– …Что есть поэзия? Скажу пока только, что это – жар сущностей и вещей, внезапное удивление души, ужас человека перед таинством его предназначения… Нет! Я этого не знаю! Поэзия сама есть таинство, ядро и сияние некоей новой планеты, которая тем не менее напоминает нашу… Я брежу, друг мой… Если бы я мог, то станцевал бы тебе то, что пытаюсь сказать. Дух Диониса объемлет меня! Это не пары выпитого вина. Все селение окутал бог своим дыханием!

Ты видел, как танцуют наши парни? Это потому, что им не хватает слов! Когда бог входит в них, они не знают, что с ним делать. Иногда они вонзают себе в бедро кинжал, чтобы успокоиться таким образом. В Ай-Василисе я видел танцора, который после проделанных им фигур был вынужден лежать в русле источника, чтобы успокоить огонь внутри. «Святой овладел им!» – изумленно говорили его друзья.

Сумеешь ли ты загнать в слова это неистовство? Вот что нужно сделать! Это и есть прыжок через смерть, если ты про него слышал. Кто совершит его, тот спасется. Все, что творится здесь, – суета, тщетное смятение и шарлатанство.

«Святой овладел им! – подумал я. – Он сам это сказал».

Но беда была в том, что он захватил и меня! И теперь я тоже чувствовал, как тело мое становится словно камень. Я был как стрела, положенная на тетиву и готовая лететь. Хмельной и трезвый. Голодный и сытый. Неуязвимый для пули убийцы!

Некий бог снова пребывал надо мной, более могучий, чем смерть. Но это был новый бог: я не знал, под каким именем славить его.