Рядом с кофейней Манусоса находился просторный двор, выходивший к маслобойне. Туда пигийцы привели лошадей и мулов, чтобы Реквизиционная комиссия осмотрела их и отобрала подходящих. Сельчане один за другим подводили животных, оставляли внутри загороди, а сами либо шли в кофейню, либо собирались у входа во двор.

Реквизиционная комиссия восседала чуть поодаль, у Хромого Григориса. Состояла она из трех человек – двух в военной форме и одного в гражданском. На столе перед ними лежала продолговатая учетная книга, которую они листали то с одного конца, то с другого.

– Волки ворвались в деревню! – сказал один из сельчан, посмотрев на них исподлобья.

– А старик Канаво́с не пришел? – спросил кто-то.

– Что? И Жеребца заберут?

– Может быть, его и не заберут, но привести его он должен.

– Производителя не заберут! Что будет с деревней без производителя?

Я слушал, обратившись весь в слух. «Конечно же, не заберут его! – говорил я себе, и на душе становилось спокойнее. – Что будет с деревней без производителя?». Я уже знал, что такое «производитель», но сельчане произносили это слово так, будто оно означало «Дух деревни», «Царь деревни». Без своего царя все сразу же почувствовали бы себя так, будто живут позади солнца. Так сказал Лоизос!

Еще не услышав топота копыт, я увидел, как подходит Жеребец. Старик Канавас нежно вел его за узду, поднимаясь пешком от оврага. Он подвел коня к поилке и снял узду. Конь безразлично сунул морду в воду, но пить не стал. Хозяин свистел и приглашал его, но конь был не в духе.

Несколько сельчан оторвались от толпы и подошли поближе.

– Заберут его у тебя, капитан Никитас?

Тот только молча поглядел на них.

– У тебя три сына на фронте, станешь ли ты Жеребца жалеть? – сказал один из сельчан.

– Когда они уходили, велели мне беречь его. «Береги Жеребца как зеницу ока! Глаз с Жеребца не спускай!». Что я им скажу, если заберут Жеребца?

– Не заберут его, вот увидишь. Такой конь – не для вьючного седла. Зачем он им?

«А что если его дадут королю, чтобы он въехал в крепость?» – подумал я.

– Берут только кастрированных, – продолжал первый. – А тех, что не кастрированы, кастрируют, чтобы потом дрессировать. Иначе они не слушаются, как другие.

– Жеребца оскопить?! – вскричал старик Канавос, и глаза его яростно свернули.

– Когда мышь становится янычаром, нужно всего бояться, капитан Никитас.

– Если янычар не уступит, у меня на него сабля сыщется!

– Неужели? Теперь дело это – ромейское. Какая тут у тебя сабля сыщется, бедняга? Коня у тебя требует родина.

– Я отдал ей трех сыновей. Ради нее получал я ранения. Но ведь это – Жеребец!

Он говорил так пылко, хотя сам же привел коня в загон.

Я видел со своего места, как Жеребец возвышается над спинами других животных: он высоко держал голову, яростно потряхивая время от времени гривой, словно желая отряхнуть с себя дыхание окружавших его коней.

Реквизиционная комиссия подошла вместе со своим столиком и уселась у входа во двор. Начали зачитывать имена. Услыхав свое имя, сельчане брали из общего стада свое животное и подводили к комиссии. Ему заглядывали в зубы, ощупывали живот и немедленно выносили решение. Всех животных сочли годными. Да и разве крестьянин станет кормить скотину, которая недостаточно сильная для работы? Какой-то человек из чужих краев, приехавший с комиссией, брал животных и отводил их во двор чуть подальше. Там им что-то делали, потому что и там тоже собрался народ, главным образом дети, и глядел на то, чего я не мог видеть.

– Там им обрубку делают! – услышал я, как сказал кто-то, но, что такое «обрубка», я не знал.

Настал черед старика Канавоса. Он подвел коня к членам комиссии.

– Не печалься, кум! – сказал ему человек в гражданском. – Родина берет их в долг.

– Знаю. В долг на вечные времена.

Два военных ощупали коня. Не было видно, чтобы красота Жеребца произвела на них особое впечатление. Один из них сказал:

– Не переживай! В армии их кормят хорошо, ни в чем им недостатка не будет. И смотрят за ними!

Старый лошадник угрюмо глянул на них:

– Конечно! Поставят волка сторожем, охранником – лисицу.

– Нечего с ним разговаривать! – сказал другой военный. – Видишь, куда клонит? Берем лошадь, – обратился он к человеку в гражданском.

Старик Канавос повел Жеребца за узду во двор, стараясь не выдавать своим видом огорчения. Когда Жеребец попробовал было повернуться, он увидел, что его белое одеяние с одной стороны испачкано: какое-то животное опорожнилось, оставив на его ребрах омерзительные пятна. Старик Канавос содрогнулся, на глазах у него выступили слезы. Однако он не сказал ни слова, а только повел коня к воде и принялся мыть его руками, не думая, что сам он таким образом пачкается.

Никто не обращал на него внимания. Он остался один. Никто не смотрел на него, кроме мальчика, уже возложившего на себя долг отмечать все, что ранило ему сердце.

Вычистив Жеребца, старик снова взял его за узду и повел к другим животным. Мальчик последовал за ним.

Там, во дворе, за земляной насыпью уже теснились животные. Солдат хватал каждое новое подводимое животное за ухо и – храц! – обрубал его мясницким ножом. Я слышал, что пастухи помечают надрезом на ухе своих овец, чтобы опознавать их в случае кражи. Я разу же понял, что значит «обрубка».

Капитан Никитас еще не догадался об этом. Не видели этого его затуманившиеся от слез глаза или мысли его были далеко? Но когда старик понял, что его ожидает, он одним прыжком оказался перед Жеребцом и вырвал нож из руки у солдата:

– Нет! Не дам позорить его у меня на глазах!

И прежде, чем присутствующие повернулись, чтобы увидеть происходящее, он вонзил нож в конское тело. Должно быть, он сам ужаснулся содеянному, потому что мы увидели, как он бросился прочь от двора, словно убийца, убегающий от преследователей.

– И как он только ему в сердце попал?! – удивился один из сельчан.

– Знал, куда бить! – ответил другой.

В глазах у меня потемнело. Если бы я не чувствовал слабости в ноге, то сам бросился бы вслед убийце, чтобы поцеловать ему руки. Тщетно нагибался я, пытаясь увидеть Жеребца среди человеческих ног. Я слышал, как его подковы ударяют сухую траву.

– Ну, будет тебе, Йоргакис! Довольно!

Лоизос тащил меня за руку, смотря, куда я ступаю, потому что сам я того не видел.

– Жеребец! Мой бедный Жеребец! – повторял я, всхлипывая. – Все, что я люблю, умирает!

– Это потому, что других смертей ты не замечаешь.

Не прошло и недели с тех пор, как деревня лишилась своего царя, когда случился пожар в масличной роще. Начался он от свечи, которую зажгла одна старуха на могиле своего старика. Загорелась плотно покрывавшая землю хвоя, огонь побежал и перекинулся на тернии. А уже оттуда прыгнул он на маслины и стал перелетать с дерева на дерево, словно птица. Дерево накалялось на жаре, нежданно подхватывало огонь с соседнего и загоралось всеми своими ветвями. Вороны тучей летели над деревней, небо побагровело. Пожар сожрал все маслины, встреченные на пути, по которому гнал его западный ветер, и достиг баштанов. Там он проглотил сторожку Ставрака́киса и остановился на границе, словно облизывающийся хищник. Пепел падал на расстоянии трех часов пути.

Пигийцы сочли пожар дурным предзнаменованием, однако о том, что их ожидало, задумываться не стали.

– Там, где прошел огонь, источники иссякли, – сказал Лоизос. – Вот увидишь: деревня останется без воды.

Через день или два я увидел, что девушки спускаются далеко вниз по каменной лестнице, чтобы наполнить свои кувшины. Там, внизу, находился старый источник, в котором текла еще струйка воды шириной с ружейный ствол. Нижняя часть села получала воду из двух или трех колодцев, из которых до той поры разве что только скотину поили. Мимо нашего дома то и дело проходили за водой девушки. Все они были молчаливы и словно отправляли какой-то обряд, держа кувшины на голове.

– Умер Дух источника, иссяк источник! – то и дело повторяла тетя, имея в виду Жеребца.

От воды из колодцев деревня подхватила «бегучую»: уже само это слово объясняет, что это была за болезнь. Не было ребенка, который бы не заболел. Лица у людей потухли.

Зараза поразила и шатры болгар, бравших воду из деревни. Они были вынуждены переместиться дальше. Приемный сын тети (так она его называла) пришел попрощаться.

– Кто знает, свидимся ли мы снова, горемычная моя мать!

– Таких матерей, как я, ты найдешь всюду на нашем острове. Но пусть Бог возвратит тебя к той матери, которая родила тебя! А если увидишь ты где-нибудь могилы греческих пленников, склонись над ними и прочти имена на крестах. Левтерис Майнола́с – так звали моего сына. Что сделать, ты и сам знаешь.

– Я положу его косточки в ларчик и сам принесу их тебе!

– Нет! Нет! Не тревожь его сна. Пролей только слезу на могилу, потому что она томится от жажды.

Лоизос, оказавшийся у нас, вытер глаза. Плачущим я не видел его никогда.

– Когда я вижу, как мать оплакивает своего ребенка, – задумчиво сказал он, – мне кажется, будто я понимаю смысл мира. С потерей каждого ребенка Творение делает шаг назад… На глазах у матерей не должны появляться слезы.

– Теперь они текут рекой, которая могла бы вращать мельничные жернова, – сказала тетя.

– Пусть же в них утонут виновные! – воскликнул болгарин.

– Виновные… Виновные… – пробормотал Лоизос. – Жертва виновна так же, как и ее убийца.

Болгарин опустился перед тетей на колени и поцеловал край ее юбки. Он вспомнил Того, кто удостоил их познакомиться друг с другом под именем Своим, и прошептал: «Христос! Христос!».

– Да будет Христос на пути твоем!.. Возьми этот дорожный хлеб! – сказала тетя, провожая его до дверей.

– Знаешь что, кира-Русаки? – сказал Лоизос. – Думаю, что я раз и навсегда пойду учиться к тебе. Любовь ничего не оставляет без объяснения.