Я услышал, как Лоизос (буду называть его так, как он сам пожелал) входит в дом. Я знал, что он придет, но так рано его не ждал. Тетя сказала:

– Он еще спит… Присаживайся, побеседуем.

Она говорила с ним, как с равным, причем можно сказать, что тетя чувствовала себя даже несколько выше собеседника.

– Присяду, кира-Русаки. Разговор с тобой мне на пользу.

Я сразу же обратил внимание, что сверху их было слышно очень четко. Стало быть, они намеренно говорили громче, чтобы я ничего не пропустил, или же слух мой уже обострился после долгого времени, когда я был прикован к постели и жил только тем, что доносилось до меня?

– Скажу тебе кое-что, кир-Лоизос, только не обижайся. Смотри, не встревожь ему душу!

– Неверно ты меня поняла, кира-Русаки. Именно эту душу, – которая есть и твоя душа, – и полюбил я в этом мальчике. Я хочу видеть ее начертанной на мраморе.

«Это они обо мне?».

– …Хочу, чтобы когда-нибудь все греки увидели ее в книге и сказали: «Кто дал мне это зеркало?». И чтобы возрадовались они всем существом своим, потому что всякая птица рада своему пению!

– Ты считаешь, что он способен исполнить такую миссию? Не слишком ли многого желаешь ты от него? Он-то и грамоты как следует не знает.

– Он читает неписаное. Грамоте научиться можно: на то я здесь.

– Тебя еще и масоном называют. Прости, что я тебя об этом спрашиваю.

– Меня могли бы называть и еретиком, и богоотступником, и орудием Люцифера. Но единственное определение, которое соответствует истине, это «живущий на чужбине». А еще вернее – «изгнанник»! Когда я слышу, как за спиной у меня бормочут: «Изгнанник идет», то испытываю удивление от того, что, сами того не зная, мне дали верное имя.

– Что ты имеешь в виду?

– Изгнанник – это тот, кто утратил свою веру и не принял вместо нее другой веры. Он больше не может дать объяснение миру. Ему кажется, что все происходит наобум. Хаос!

– Не говори мне такого! Не для моего ума это!

– Еще бы – «для ума»!.. Каждый день поутру, подняв руку и сотворив крестное знамение, ты приводишь в движение мироздание. Тебе известно, что праведно и что ложно, что прямо и что криво. Разум твой не знает колебаний. В болезни, в радости, в смерти все для твоих поступков уготовано заранее. И в годину бури у тебя есть святой, к которому ты можешь воззвать! А изгнанник…

– Но если ты видишь, что это – зло, почему же ты не воротишься к тому, от чего отрекся?..

– Вот это и означает «изгнанник»: я не могу вернуться обратно.

– Стало быть, не зря испугалась я за ребенка! Дерево гнется, когда оно малое.

– Нет, не нужно бояться. Только я знаю цену тому, что ты вложила ему в душу. Это и желаю увидеть я в Ковчеге, который не пойдет ко дну, несмотря ни на какую бурю!

– Ты совсем запутал меня, кир-Лоизос. Слова твои слишком затейливы! Хочу помочь тебе, да как это сделать, не знаю… Сдается, что яблоко, которое ты попробовал, – яблоко Лукавого.

– Верно ты сказала. Из-за него и потерял я Рай. Вне его, за его оградой, все мы скатываемся вниз. Ничего не знаем мы, кроме смерти.

– Мы знаем о вечной жизни. Нам обещал ее Спаситель.

– Изгнанник не принимает спасения от другого, кира-Русаки. В этом его гордость и его осуждение… Не гневайся, что я говорю тебе это.

– Страшный ты человек, ей-Богу! «Грешный камень повергает праведную гору», – гласит поговорка. Твои слова могут подорвать веру православную.

– Веришь ли ты в мою искренность?

– Бедности и благородства не скроешь.

– Ну, так буду держать язык за зубами. Не буду проповедовать свет, который сжег меня.

– Не знаю, что и думать… Мне тебя и страшно, и жалко… Говорил ли ты с отцом Яннисом?

– Это был единственный человек, которого я встретил, прибыв в деревню. Он для меня – святой, и я чту его святость. Однако он – догматик, как и все святые… Он вспомнит слова, которые я говорил ему, когда умрет. Впрочем, что это я говорю? Глупости! Когда он умрет, мы будем разглагольствовать вместо него.

– Кир-Лоизос! Я не позволю…

Тут голоса их стали тише, и я уже не мог разобрать слов. Было ясно, что то, о чем они говорили, они желали сохранить промеж себя. Некоторое время спустя слух мой уловил еще несколько фраз из их разговора.

– А мне что за дело? Почему это должно меня заботить? – сказала тетя Русаки. – И рак в своей норе – великий вельможа!.. Давай-ка, поднимайся!

– Вот видишь, кира-Русаки? Даже ты – и то не справилась с гордыней! – ответил, смеясь, Лоизос.

Его шаги раздались на ступенях.

«Ну, теперь-то я узнаю! – сказал я себе. – Уж ему-то это известно».

Не успел он поздороваться, как я уже задал ему вопрос:

– Если Михалис убьет меня, встречу ли я на том свете Алики?

Лоизос остановился в нерешительности, словно задумавшись, а затем сказал:

– Не знаю.

Но тут же спохватился:

– «Не знаю!». Я не имею права говорить: «Не знаю».

Он наклонился над люком и крикнул:

– Кира-Русаки! Поднимайся к нам, поможешь разрешить трудный вопрос.

– Итак, – сказал Лоизос, когда тетя поднялась, – Йоргакис спрашивает, встречаются ли друг с другом мертвые в потустороннем мире.

Тетя глянула было на него сердито, но не смутилась:

– Конечно! А то как же?! Там и есть жизнь. Про лживый мир там забывают. Один только день, целый день напролет, все плачут из-за того, что лишились его. Но затем другие мертвые ведут их к реке Забвения, они пьют из нее и забывают.

Лоизос молчал. Он что-то скрывал от нас. А тетя говорила со всей своей искренностью: что на уме, то и на языке.

– Разве кто вернулся обратно, чтобы рассказать об этом? – воскликнул я наполовину со злостью, наполовину, сетуя, что меня так и не просветили.

– Про то учит вера, – уверенно сказала тетя.

– Вера? – переспросил Лоизос.

– Конечно же, вера.

– А где сейчас этот Михалис, сын Спифурены? – спросил тогда Лоизос, словно желая перевести разговор на другое.

– Его отправили на фронт! – поспешил сказать я.

– На некоторое время мы успокоимся, – сказал Лоизос. – Война только началась.

– Вот до чего довела нас вражда! – сказала тетя. – Желаем, чтобы война затянулась, не желаем возвращения наших детей!

– Если бы только это! – сказал Лоизос. – Нам еще такое предстоит увидеть, что будет стыдно, что мы родились на свет.

– Здесь? Здесь? – встревоженно спросила тетя, не желая верить, что война может простереть свою руку и до нашей деревни не только для того, чтобы забирать из нее парней.

– Здесь. В деревне. Война – зараза: зло свершается.

– Разве не достаточно, что дети наши ушли прежде, чем мы успели на них нарадоваться? Что некому будет кормить нас на старости лет?

– С войной не договоришься. Она хуже пожара. Она – и пожар, и лишения, и крушение того, что мы видим и чего мы не видим.

– Да поможет нам Бог! – простонала тетя.

– Он помогает обеим сторонам! – ответил Лоизос. – Потому-то пляске и нет конца… Как твоя нога, Йоргакис? – спросил он затем, словно вдруг вспомнил о ней.

– Тетя говорит, что через восемь дней я буду ходить.

– В первый же день, когда ты выйдешь, накрою для тебя стол.

Я поглядел на тетю.

– Сходи, – сказала она. – Только смотри, не потеряй головы от великолепия!

– Ну, что ты! – ответил Лоизос. – Я живу как аскет. Стол мой от вашего не отличается.

– Каков у нас стол, ты и не знаешь, – приветливо сказала тетя. – Вдова свой стол на переднике накрывает!

Из окон, выходивших на виноградные лозы, донесся громкий крик со стороны источника. Тетя вздрогнула.

– Кто это? – спросил я.

– Помолчи, дай послушать… Это – Андре́ас, глашатай. Что-то про войну говорит.

Голос приблизился к нам. Должно быть, глашатай находился уже возле нашего квартала. Теперь голос раздавался четко:

– Пигийцы!.. Сегодня, в восемь к нам приезжает Реквизиционная комиссия. У кого есть вьючные животные, поторопитесь закончить начатую работу. Они будут реквизированы! Через восемь дней в нашу деревню приезжает…

– Что? – произнесла тетя. – Заберут нашу скотину в разгар сбора винограда?

– Заберут только крупных животных – лошадей и мулов. Ослики им не нужны, – сказал Лоизос.

– Ах, несчастные! – воскликнула тетя. – Обнимем их и оплачем, поскольку дети наши уже там.

Я вздрогнул, услыхав во второй раз из ее уст: «детей наших». Неужели, она забыла, что ее сын уже лежит в земле сырой?

– Пигииийцы!..

Глашатай выкрикивал объявление уже у ворот нашего дома. Должно быть, некоторые из сельчан следовали за глашатаем, поскольку позади него слышался какой-то гул.

Война во второй раз коснулась деревни. В первый раз это было тогда, когда проводили мобилизацию.

– Через восемь дней? – спросила тетя.

– В следующую пятницу, – ответил Лоизос.

– В тот самый день, когда я начну ходить! – добавил я.

– В такой день тебе лучше не выходить из дому, – сказала тетя. – Сердце разрывается при виде, как их забирают. Я это в прошлую войну видела. Был тогда у нас мул, мы и того отдали… Ни одного животного не вернули.

– Многим придется горевать. Только вот что я думаю… – начал было Лоизос и замолчал.

– Заберут у вас Арапа? – спросил я.

– Эх, он ушел вместе со своей хозяйкой. Упокоился!..

«Должно быть, у него есть еще лошадь, – решил я и снова подумал про Арапа. – «Ушел вместе со своей хозяйкой…». А о ней Лоизос сказал: «Там же, на месте».

В глазах у тети то и дело появлялась тревога.

«О чем это она? Чертополоха ведь у нас не заберут!..».

– Кир-Лоизос! Реквизиционная комиссия всех животных заберет? Всех? – спросила она.

– Иногда забирают только тех, что ходят под седлом, а производителя оставляют деревне.

– Что такое «производитель», тетя?

– Самец, который покрывает кобыл, и у тех рождаются жеребята.

В голове у меня, словно молния, пронеслась мысль:

– А Жеребца заберут?

Лоизос и тетя переглянулись.

– Может быть, и его заберут, – сказала тетя. – Такие лошади на войне нужны.

Мне вспомнился исполинский конь, на котором король Константин ехал перед стенами Салоник. Сердце мое сразу же успокоилось. «Для взятия крепостей наш Жеребец им ни к чему!».

– Ты знал, кир-Лоизос, что у нас заберут животных?

– Знал, кира-Русаки.

– Я уже и раньше замечала, что ты говоришь не все, что знаешь.

– Что поделаешь? Такова моя судьба. Все я должен выносить сам. По одежде Бог и холод посылает.

Он горько улыбнулся и облизал себе губы, словно не желая утратить ни капли яда.