– Расскажу тебе сказку, чтобы ты знал о безупречном молодце, – сказала тетя, усевшись на моей постели. – Он оказался способен освободить свою любимую от колдуна, когда дал обет стать монахом. Думается, это и есть закон Божий, когда тебе даруют то, от чего ты отказался.

– Точь-в-точь как брахман, которого сделали брахманом, когда он к этому уже не стремился.

– Про этого я не слыхала… Слушай же сказку внимательно!

– Погоди, я расскажу тебе, кто это был.

– Нет, теперь время для сказок. Днем – заботы да раздумья, ночью – сказки да сновиденья…

Жила-была однажды афинянка по имени Ди́митра, добрая и сердобольная, и была у нее прекрасная дочь. Один ага из Су́ли, злой колдун, увидел ее, когда та причесывала свои золотые волосы, струившиеся ей на спину до самых пят, и захотелось ему сделать ее своей женой. Попробовал было колдун соблазнить ее, но добродетельная девушка прогнала его. Решил он тогда похитить ее и забрать себе в гарем. В Рождественскую ночь, когда старуха пошла в церковь, ага выбил дверь, схватил силком девушку, и черный конь тут же унес их в горы.

Увидав, что дом их подвергся нападению, а единственная ее дочь исчезла, кира-Димитра подняла крик. Спросила она про то соседей: ничего. Спросила она дерево во дворе: ничего. Спросила она месяц и звезды: ничего. В конце концов, аист, свивший себе гнездо у них на крыше, сказал ей: «Уже много лет живем мы рядом. Ты стара, и я стар. Ты никогда не причинила мне беспокойства, а однажды даже помогла мне прогнать орла, который хотел забрать моих детей. Поэтому расскажу тебе. Дочь твою похитил ага на черном коне и увез ее на запад. Собирайся, пойдем искать ее».

Отправились они в путь: впереди – аист, позади – старуха. Было то зимой: весь мир был покрыт снегом, как саваном, ни одной зеленой веточки не видно. Старуха спрашивала встречных, не видели ли они ее дочери, но те только смеялись над ней. Двери перед ней закрывали. Она смертельно устала, лила горькие слезы, но о том, чтобы воротиться домой, даже не подумала. Пришли они в место под названием Лепси́на. Свалилась старуха в ров. Проходила там мимо добрая женщина по имени Мариго́, подняла она ее и отвела к своему мужу. Накормили они ее, обогрели и держали в полном довольстве. Поблагодарила их кира-Ди́митра и благословила их поля.

У двух этих добрых людей был единственный сын – прекрасный и сильный юноша. «Я пойду на поиски твоей дочери, – сказал он несчастной матери. Если найду ее, отдашь ли ты мне ее в жены?». «Хорошо, – ответила та. – Коль отыщешь ее, возьмешь ее себе в жены с моим благословением. Только возьми с собой в дорогу и аиста».

Много дней и ночей шел юноша, но так ничего и не нашел. Наконец, однажды ночью увидал он в лесу на горах свет, словно пожар. Отправился он прямо туда и увидел сорок драконов, лежавших вокруг костра, на котором варили они себе еду в огромном котле. Поднял юноша котел одной рукой, зажег другой головню и поставил котел обратно на камни. Совсем растерялись драконы при виде такой силы. «Только ты, – сказали они, – можешь похитить девушку, которую мы вот уже столько лет пытаемся похитить у колдуна, держащего ее взаперти в замке». «Где этот замок? – спросил юноша. – Раздобудьте мне несколько больших гвоздей и пойдем!». Подошел он к стене, окружавшей замок вокруг, вбил в нее гвоздь и стал на него. Так он забивал гвозди и поднимался по ним. Однако гвозди, по которым он прошел уже, как по лестнице, юноша затем вынимал, чтобы не поднялись следом за ним и драконы. Как поднялся он на самый верх, дал он знак подниматься и драконам: как это сделать, он им показал! Но как только дракон поднимался, юноша, не давая ему и шагу ступить дальше, убивал дракона и сбрасывал его труп с другой стороны стены, за которой был сад.

Как убил юноша всех драконов, спрыгнул он и сам в сад, взломал ворота в замок и вошел внутрь. Увидал он там девушку, которая расчесывала себе волосы. Лишь увидал ее юноша, так и забыл обо всем на свете.

Стоял он перед ней на коленях, когда вернулся обратно ага, злой колдун. Не теряя зря времени, бросился колдун на молодца. Обладал он силой оборачиваться чем только пожелает – львом, змеей, орлом, огнем. Но юноша стал с ним бороться. Боролись они три дня и три ночи. На третий день одолел ага юношу. Разрубил ага юношу на четыре части и развесил их на четырех углах замка. В ту же ночь взял он цвет девушки, к которой до того не прикасался. Однако аист полетел далеко и принес в клюве волшебную траву. Потер он ею губы убитого, и четыре разрубленные части снова стали одним телом. Едва поднявшись на ноги, юноша тотчас же снова бросился на агу. Сражались они еще три дня и три ночи. На третий день понял юноша, что снова потерпит он поражение. Взмолился он тогда Богородице: «Дай мне, Вангели́стра[26], силу одолеть агу, и тогда стану я монахом, чтоб трудиться для твоей милости!». Сразу же разъярился молодец и бросил агу наземь. Бросился тогда аист на агу и вырвал у него глаза и седой волос, на котором висела жизнь его.

Взял юноша девушку, и отправились они в Лепсину. Там, где ступала красавица, земля покрывалась цветами – так, словно весна наступала! Однако как передал он девушку ее матери, попрощался он с ними обеими и отправился в монастырь. Кира-Димитра и дочь ее тоже ушли, и с тех пор никто больше не слыхал, что с ними сталось. С той самой поры поля Лепсины, независимо от того, урожаен ли год или нет, дают в изобилии пшеницу.

– Красивая сказка! – воскликнул я. – Сама ее придумала?

– Что ты! Этой сказке уже несколько тысяч лет. Одна беженка из Афин рассказала ее моей бабушке.

– А было ли так на самом деле?

– Как и во всех сказках… Только вот сказка эта была долгая, а тебе, как я вижу, спать хочется.

Нет, спать мне не хотелось, просто я задумался.

– Тетушка! А Богородица и сегодня творит чудеса?

– Вот что я тебе скажу. Сколько лет уже прошло с тех пор, как она поддерживала под руки христианина, повешенного турками на Воротах Ханьи, пока не подбежали наши и не обрубили веревку? А как она вернула дар речи Спи́росу, сыну Мирены, которого лишили его нера́иды? Совсем младенцем он говорил, а потому вдруг сразу онемел. Но Ее милость исцелила его, потому что ей ведомо страдание матери.

Ночью – сказки да сновиденья! Едва тетя опустила у себя над головой крышку люка, сон одолел меня и подарил то, в чем отказала явь.

…Алики была заперта в замке в чужом краю и расчесывала свои золотые волосы. Очень похожий на меня юноша стоял на коленях у ее ног, а затем появился арап с серпом, с которого падали капли крови. «Матерь Божья, дай мне силу одолеть его, и я стану монахом и буду рабом твоим!». Арап свирепо размахивал серпом, но рубил то слишком высоко, то слишком низко, так что юноша все время ускользал. Алики опустила обе свои косы себе на грудь и сплетала их в одну под подбородком. «Как увидишь, что коса готова, дай ему подножку!» – сказала она, кивнув, молодцу. «Матерь Божья, дай мне силу, а обет мой ты знаешь!» – сказал юноша. Он подставил ногу арапу, тот споткнулся и упал навзничь…

Я проснулся, так и не успев унести из замка мою желанную, но на сердце у меня было легко, потому что я одолел арапа. Я закутался с головой в простыню, словно в рясу, и закрыл глаза, чтобы уснуть снова. «Матерь Божья, подари мне девушку, которую я люблю!» – то и дело повторял я. Тому, чему не вняла моя мать, не могла не внять мать страждущих, Милосердная, Утешительница, Исцелительница, Болеутолительница!.. Я молил ее, называя всеми именами, которые только знал по ее иконам и часовням, взывал и славословил ее, и слезы текли ручьем из глаз моих.

Был ли я набожным, богобоязненным? Нет, я был сиротой, обретшим Маму. Я искал утешения в ее глазах, которые были огромны, словно гавани, черны, словно ночь, спокойны, словно масло в лампадке. Ее образ, стоявший в иконостасе над люком, я столько раз брал к себе на подушку, поднося к лицу так близко, что написанный на доске образ тускнел, становился блеклым золотом, дрожащей звездой. Часто я засыпал с его теплом, словно птица под крылом. Во сне я видел, как Богородица берет меня за руку, утешает и упрекает за мои тревоги. Это была моя большая Мама: я называю ее так, потому что она – всемогуща…

Должно быть, тетя услыхала снизу, что я разговариваю с собой, как и я слышал ее разговор с Венизелосом и Старым Богом. Босая, как обычно, она поднялась в мою комнатку.

– Ты не спишь? С кем это ты беседу ведешь?

Я немного колебался с ответом, устыдившись, сам не знаю, чего.

– С Богородицей!

– Да славится имя Ее! И о чем вы говорили?

– Я дал ей обет стать монахом, если она вернет тех, кого я потерял.

Сказав это, я почувствовал шип в сердце, потому что Ее милость я просил только о девушке.

– Бог тебя простит! Разве человек когда-нибудь одолел смерть? Разве ты видел, чтобы я старалась вернуть себе мое дитя?

Слова тети часто пронзали, словно мечом. В то мгновение я понял, что смерть – это нечто неотвратимое, и почувствовал, что сердце у меня упало.

– Богу надо говорить вот что, – продолжала тетя. – «Услышь, Боже, молитву мою, но не соглашайся с тем, о чем я молю». Вот к чему стремится смирение! А прочее – уловки того, кого не должны поминать уста мои.

– Ты имеешь в виду дьявола?

– Ах, все равно это слово у тебя вырвалось! Будь он проклят! – испуганно сказала тетя, перекрестив мне рот.

– О, я больше не увижу ее! – воскликнул я.

Мой голос напомнил мне отчаяние моей мамы.

Должно быть, тетя поняла, что я был готов совершить очень большой грех, только бы увидеть снова мою желанную, хотя бы всего на одно мгновение.

Она видела, что я не нахожу себе покоя, что проклятый овладел мною.

– Жил однажды, – угрожающе сказала тогда тетя, – человек, непокорный по натуре. Звали его капитан Хри́стос Калогери́с. Не желал он отдать Смерти женщин, которых та у него отняла. Пошел он в Агри́ни к колдунье, засыпал ее золотом и сказал: «Можешь ли ты сделать так, чтобы я увидел всех женщин, которых потерял?». Стояла страшная ночь: сверкали молнии, гремел гром. Колдунья оставила его одного, и вскоре увидел он, как входят все женщины, которых он познал: одни из них умерли от болезни, другие погибли в Месоло́нги. Только все они были либо наполовину женщины, наполовину акриды, либо наполовину женщины, наполовину кобылы. Подошли они к противоположной стене и исчезли… Чего ж добился капитан? – продолжала тетя. – Те женщины, которые пребывали в мыслях у него как ангелы, предстали перед ним как ведьмы!

Она вытерла пот, выступивший у нее на лбу.

– Вот о чем заставил ты вспоминать меня в ночной час!

И, правда, ночь ввергла меня в безрассудство. Я возжелал дневного света.

– Не откроешь ли дверь на террасу, тетя?

Денница повисла свежей каплей на дверной притолоке. Небо белело.

– Светает, – сказала тетя и перекрестилась, повернувшись к востоку.