С постели, на которую бросило меня наше стремительное падение, я слышал шумы деревни и распознавал их один за другим. Мысленно я бродил по улицам и видел в одном месте, как Мирена трудится у печи, в другом – как Алые Губки вращает ворот колодца, еще дальше – как Василикула двигает челноком ткацкого станка. На закате до места, где я лежал, долетал стук подков Коня, яростно взбиравшегося по склону оврага. Его я тоже видел: даже лучше, чем когда-либо.

У ночи были свои звуки, однако их я не слышал, потому что ночью по деревне я не ходил. Однако я слышал лиру Кацадороса, стоны журавлей от колодцев, поливавших сады, запоздалые голоса, перекликавшиеся по токам. Начало этой перекличке положил Сте́лиос, сын Фодора́киса, прокричавший с семейного тока протяжное «О-о-о!». Какой-то парень откликнулся ему издали, затем еще один ответил из другого места, и голоса их опоясали деревню. Иногда голоса эти пробуждали отклик и в других окрестных селах: в А́гиос-Дими́трисе и в Лу́тра тоже были засидевшиеся допоздна парни!.. Забава эта не прекращалась до тех пор, пока веяние на токах не заканчивались и хижины не опустевали.

Слух мой изголодался по звукам: только они и составляли мою жизнь. Шла уже вторая неделя, как нога моя лежала в тростниковом лубке. Единственное, что мне удавалось, это подползать на животе до окна и срывать раздвоенным шестом кисть винограда с лоз.

– А с ней что? – очень робко спрашивал я тетю.

– Эх, сынок! Она тоже разбила колено и не может навестить тебя. Не беспокойся! Молодые с недугом справляются.

Тем не менее, во сне она являлась мне мертвой. Она лежала в русле пересохшего потока, куда свалилась коляска, и кровь ее окрашивала гальку до самого ивняка. Я просыпался, испуская невольно дикие крики. Тетя поднималась в мою комнатку.

– Тетушка! Поклянись, что она жива!

– Клянусь тебе, сынок, хотя наша религия и запрещает клятвы. Пусть меня настигнет преступная пуля, если я тебя обманываю!

– Поклянись чем-то другим!

– Пусть судьба бросит меня под поезд!

Я немного успокаивался: эта клятва казалась мне ужасной. Однако уснуть снова я больше не мог. Тетя опускалась рядом с моей постелью на колени и опускала на них мою голову.

– Иди-ка сюда! Иди! Присплю тебя, как мать присыпает Солнце.

– Какое же я Солнце? Солнце каждый день движется с востока на запад и никогда не ошибается.

– Бывает, сынок, что оно тоже останавливается в пути, чтобы послушать песню девушки.

– Что это за песня?

– Как-нибудь в другой раз спою тебе ее. А теперь спи.

– Нет, спой.

– Нет! Нет! Теперь – время для сна. Воды спят. Нельзя.

– А я хочу!

– Знаешь что?! Вот я задам тебе трепку мушиной лапкой!

Я притворился спящим, чтобы увидеть, оставит ли она меня одного. Она пошла в угол, прислонилась спиной к постельному тюку и прикорнула.

Мне не спалось. Плясали тени от догоравшей лампадки. На промокшей стене со стороны террасы я видел, как дракон с рогом во лбу гонится за девушкой со всколоченными волосами. Какая-то змея ползла по потолку. Это испугало меня еще больше, я забылся и закричал.

– Не бойся, сынок. Топакас совершает свой обход.

– Ты что, смеешься надо мной? Змеи же едят людей! Ты сама говорила мне это.

– Но это же Топакас! Нас он знает! У каждого дома есть своя змея, которая охраняет его. У каждой деревни есть дух, который борется с духами других деревень. А так как думал? Человек ночью не остается без защиты!

Я успокоился, зная, что она рядом, однако сон все не шел ко мне. Через окошко с северной стороны к нам проникала свежесть с моря. Тело мое вспоминало.

– Тетушка! Как только я выздоровею, поеду с Алики к морю. Там у меня дело есть! (Я хотел снова просить маму: может быть, она услышит на этот раз.)

– Христос и Матерь Божья! О море забудь! Ты – порождение земли. Твой святой – Пророк Илья. Это был день его милости, когда вы перевернулись: увидел он тебя с горы и пожалел.

– С чего это ему жалеть меня? Кто я ему? Разве я когда-нибудь курил ему ладан или ставил свечку?

– Его милость много натерпелся от моря, потому и почувствовал к тебе сострадание. Сорок лет был он моряком на кораблях: в море не было ничего, чего бы он не знал. И вот в один прекрасный день положил он весло себе на плечо и отправился подальше от моря. «Что это я несу?» – спрашивал он прохожих. «Весло», – отвечали те, и он шагал все дальше и дальше. И вот однажды поднялся он на высокую гору, где на вопрос его ответили: «Кусок дерева!». Тогда он понял, что там никогда не видели весла, и остался с теми людьми.

Слова тети я воспринял не как сказку. В них было мое утешение! Я уснул у нее на коленях, как Солнце на коленях у своей матери, у меня был святой покровитель, тоже натерпевшийся от моря. Я не был одинок в мире!

День, рассвет которого начинался, еще чуточку успокоил мне сердце.

– Не пошла бы ты покормить кур, тетушка? Петухи уже прокричали. Мне больше не страшно.

– Пойду, пойду. Только закрой глазки, поспи еще. Утренний сон – как молоко.

Я услышал, как она приглушенным голосом сзывает кур, которые стучали во дворе клювами по камушкам, доставая ячмень из промежутков между ними. В соседнем дворе принялся реветь осел. Я слышал (и видел в своем воображении!), как тетя наклоняется к кошачьему лазу в стене между дворами и говорит Мирене: «Привяжи ему кирпич к хвосту, чтобы он перестал реветь! Не дает ребенку спать!». Затем она принялась готовить мне завтрак: подоила козу, поджарила в глиняном горшке несколько зерен кофе и помолола их на мельнице. Аромат проникал через люк и щекотал мне нос. Лучшего благоухания нет на свете! Он помог мне выйти из забытья, в котором я пребывал двое суток, чтобы сказать мысленно: «Тетя мелет кофе, готовит для меня молоко». Вплоть до того часа я был потерпевшим кораблекрушение, которого море выбросило на пустынный берег. Пришел час, он открыл глаза и вдруг увидел, что над ним стоит мать.

Однажды утром к нам нежданно пришел господин Дамолино. Тетя была в винограднике. Я услышал, как отворилась дверь и на лестнице заскрипели доски. Прежде, чем задаться вопросом, кто бы это мог быть, я увидел, что он стоит надо мной.

Теперь на нем была темная одежда, даже трость была другая: не прежняя, из бамбука, а черная и блестящая, как из эбена. Кровь в жилах у меня застыла, когда я увидел траур вокруг его рукава.

Я посмотрел на него, как приговоренный к смерти на священника.

– Она умерла?

В глазах у него было удивление:

– А ты разве не знаешь?

Я присел на постели, чувствуя, как жизнь покидает меня.

– Когда?

– Там же, на месте.

«Тетя! Тетя! Так ты обманывала меня?! А господин Дамолино почему не предаст меня смерти?».

Должно быть, вид у меня был невероятно жалкий, потому что он испуганно опустился рядом со мной на колени.

– Послушай, Йоргакис, что я скажу тебе, потому что мне от этого еще больнее. Самое большое несчастье, если заглянуть ему в глаза, улыбается, а самое большое счастье плачет.

– Я хочу умереть!

– Это – не для мужчин. К свету, который слепит тебя сегодня, ты должен привыкнуть. И сказать: «Такова судьба человеческая».

– Но я же потерял ее!

– Кто знает? Может быть, ты нашел ее. Есть существа, которые становятся нашими только тогда, когда уходят… Закрой глаза! Как ты видишь ее?

– Она стоит высоко на скале, ветер развевает ее волосы…

– А что она говорит тебе?

– «Я – Ариадна!».

– Такой ты будешь видеть ее вечно.

Это «вечно» было первым словом, проникшим мне в сердце. «Стало быть, есть нечто вечное и ничто не может лишить меня его?».

– Судьба будет окружать тебя непорочными образами, – сказал господин Дамолино. – Тех, кого ты полюбил, ты будешь помнить в их высочайшее мгновение.

Я начинал понимать его слова. Отец, мама, Левтерис, Алики поднялись вокруг меня, словно кипарисы – деревья с вечной, неувядающей листвой! «Если Бог оставит меня в живых, то для того, чтобы не умерли полностью они», – мысленно сказал я себе.

– Хочешь, будем друзьями? – спросил господин Дамолино. – Есть нечто, объединяющее нас: это я сказал тебе еще до того, как мы потеряли ее.

И в другой раз Судьба тоже оказалась щедра, обойдясь со мной невыносимо жестоко. Я уже пережил подобное мгновение, когда очнулся из забытья в городе и увидел у себя в изголовье тетю.

– Господин Дамолино! Я люблю вас!

– Отныне ты будешь звать меня «Лои́зос», как звал меня твой отец.

– Но я же маленький.

– Для меня ты – еще не бывший в употреблении сосуд, который примет в себя старое вино.

– …

– По натуре своей я – учитель. Я хочу передать дальше то, что я собрал здесь.

Он постучал себя пальцем по лбу.

– …Дьявол радуется, видя, как человек уносит это с собой… Сделаем же так, чтобы он лопнут от злости!

Он горько улыбнулся.

– Но как мне отплатить вам за то добро, которое вы сделаете для меня? – робко спросил я.

– Как вознаградить меня? Тот, кто не находит вознаграждения внутри себя, – раб. Первое, чему я учу, – запомни это! – это свобода.

– Свобода?

– Да. Быть свободным от страха, от властелина, от сделок…

– То есть – быть царем! – сказал я, необычайно обрадовавшись своей догадке.

– Нет, конечно! Лучше скажи: мудрецом. Брахманом! Но не таким, как все брахманы, а таким, как тот, которому сказали в час его рукоположения: «Теперь ты – брахман, потому что больше не стремишься к этому».

Я не особенно хорошо понимал его слова, однако был горд, что он сравнил меня с брахманом. Рядом с ним я должен был стать тем, о чем даже мечтать не мог.

– Я вложу в твои длани нечто, что могущественнее даже золотого скипетра, – сказал мой учитель, словно поняв, о чем я думал. – Я сделаю тебя достойным держать перо.

– Перо?!

– Да. И оно будет знаком твоей власти.

«Чудеса!» – мысленно сказал я себе, но удивления выказывать не стал.