Справа и слева убегала назад равнина после жатвы. Рассветная свежесть лилась, словно водица, нам на лица. Колокольчики на шее у лошадки звенели в тишине.

Одна рука Алики держала вожжи, а другая устало покоилась в моей. На голове у нее был совершенно черный платок, который она завязала под подбородком, словно сельская девушка. Ее резкий профиль проступал очень четко, свидетельствуя о сосредоточенной работе мысли и о предчувствии, чуждом всяким мелочным заботам. Ноздри ее то и дело вздрагивали.

Мы молчали. Шума колес я не слышал. Мне казалось, что наша коляска мчится в Рай и что так она и будет лететь в вечность, окутанная дымкой раннего утра, в которой даже скалы казались летучими. За темными зарослями маслин начинало розоветь небо. Нечто совершенно сиятельное готовилось там – некая слава, некий свет, принадлежавший нам двоим, потому что мы проснулись, чтобы успеть увидеть это.

Крестьяне, попадавшиеся нам по пути, изумлялись тишине, окутывавшей нас, словно облако. Они не здоровались с нами, не окликали нас. Только один из них, державший у груди мотыгу, словно оружие, поприветствовал нас.

Я снова почувствовал, что тело мое становится как камень. Это не была защищавшая его твердая оболочка: твердость его исходила изнутри – странное преобразование, некая форма бессмертия. Если диамант обладает сознанием, именно так он и должен чувствовать себя. Без малейшей трещины, без малейшего намека на тленность, сияя молодостью, держал я руку моей желанной и нежно сжимал ее своими пальцами, словно зеленый плод миндаля, который готовятся обнажить из-под кожуры.

– Я счастлив, Алики. Я чувствую себя богом.

Она отняла свою руку от моих ладоней, словно желая умерить тем самым мой избыток чувств, и хлопнула вожжами по спине лошади, раззадоривая ее скакать быстрее. «Там, куда мы вскоре приедем, и вынесут нам приговор!» Так я понимал ее молчание и ее спешку.

Затем я слышал, как колеса режут землю, как они скрипят в пыли. Деревья снова приняли свои очертания. Я видел, как жаворонки чертят линии по странице неба. Тело мое смягчалось. Я думал о той, которая находилась рядом.

– Что ты чувствуешь, Алики?

– Я не знаю, куда мы едем.

– Разве ты не видишь, что перед нами море?

– Думаешь, оно может остановить нас? Море – это врата!

Слова ее попали в цель. Через эти «врата», как она их назвала, прошли те, кто родили меня на свет. Горько-соленая вода порывисто поднималась и опускалась у меня в горле.

– Куда мы едем? – спросил я, охваченный тревогой.

– Посмотрим… Боишься?

О том, я – сирота, она не знала. Но как она задела меня за живое? Она догадывалась, что ради нее я нарушал обет, что, действительно, спешил на суд.

Коляска безудержно неслась вниз по спуску. Море выросло перед нами, словно стена из металла. На мостике, который должен был вывести нас на широкую дорогу, колеса укусили что-то более жесткое, прошли почти вплотную к выложенной камнем канаве… и остановились передохнуть на ровном месте. Море опустилось рядом с нами. Грива лошади была всколочена. Алики посмотрела на меня краем глаза.

«Здесь, на повороте, нужно быть начеку на обратном пути» – сказал я себе и подумал, что нужно самому взять вожжи.

– Что ты там бормочешь? – спросила моя желанная.

Какой эликсир бессмертия источал этот пустяковый вопрос! Волна любви вздыбилась у меня в груди. Радость и полнота чувств подняли меня на своих крыльях. Ликование, должно быть, познанное мной в иной жизни, делало приятным все, что я видел вокруг.

Лошадка увязла в песке. Коляска застряла.

– Мы приехали, моя Вечная!

Я взял ее обеими руками за талию и спустил с сиденья.

«Ты слишком балуешь меня, милый мой супруг. Нужно, чтобы я иногда двигалась и без твоей помощи!».

Сказала ли она мне тогда эти слова, или теперь мне кажется, будто я слышал их? Нет, она не могла сказать их! Когда я опустил ее на песок, она была задумчива и не наклонила голову, чтобы поцеловать меня, как я того ожидал. В глазах ее появилась тень беспокойства:

– Я не войду в воду. Море вызывает у меня бессонницу.

– Ты не будешь купаться?!

– Нет. Ты ступай купаться. А я буду смотреть на тебя отсюда.

Она сняла с моей головы соломенную шляпу, надела на свою и уселась на скалистом выступе под солнцем. Тень, отбрасываемая ее телом, казалась бесконечной.

– Ступай! Ступай!.. Я – Ариадна. Ты придешь ко мне из моря.

«Ах, что она хочет сказать этим?».

Я шел по песку, а какие-то красные огни разрывали мне глаза.

Тетя рассказывала мне сказку о мальчике, которого родила береговая нераида. Супружеская пара рыбаков поймала младенца в сети и вытащила его на сушу. Там мальчик вырос, полюбил рыбаков как своих родителей и женился на их дочери. А когда дома у них не хватало чего-нибудь, он шел на берег моря и звал: «Мама! Мама! Подари мне то, подари мне это…». Нераида выходила из волн и никогда и ни в чем не было ему отказа…

Почему из этой сказки на память мне пришла только мольба мальчика, обращенная к матери? Я тоже сел на берегу моря и позвал со слезами на глазах:

– Мама! Мама! Подари мне девушку, которую я люблю!

Она столько времени была рядом со мной, я держал ее за руку, и все же я знал, что она не была моей.

Волны лизали мне ноги, то и дело увлекая меня с собой от берега. Но нераида не появлялась!

Я выбрал высокую скалу, круто обрывавшуюся в море, и нырнул оттуда вниз головой, чтобы найти там, в глубине, маму, внемлющую просьбам своего ребенка.

С теплого яруса я перешел в холодный, а затем – в еще более холодный: я словно спускался вниз по подземному дворцу. Однако мама не появлялась! Какая-то сила, исходившая неизвестно откуда, увлекала меня, когда потемнел мой свет над пеной. Мир был темным и здесь, а в ушах у меня звенело.

Я снова вскарабкался на скалу и снова нырнул.

«Мама! Мама! Подари мне ее!».

Эти слова пытался я изречь, но забыл их при первой же попытке.

Вода устремлялась на меня, забивала мне рот, безжалостно набивалась в нутро. Мрак переполнил глаза. Та же сила, которая ранее бросила меня в пенную волну, теперь снова сильно толкнула меня и возвратила к солнцу.

Но теперь я понял! Мне предстояло сразиться с силой, которая не позволяла отдать свою жизнь и добраться до мамы. Ослепленный яростью, я бросился обратно к скале и взобрался на самый высокий ее выступ. Внизу подо мной клокотала вода. Я зажал двумя пальцами нос и, стоя в полный рост, с закрытыми глазами оставил тело упасть всей тяжестью в бездну, отделявшую меня от мамы. Вода булькала у меня во рту, как в опорожняемой бутылке.

«Мама!» – тщетно пытался закричать я.

Я словно падал в бездонную пропасть, пытаясь прыгнуть в сторону.

Плакал ли кто-нибудь в глубинах моря? Я плакал! Стихия, отнявшая у меня отца и мать, к которой я обращался с мольбой о примирении, не принимала меня. Она снова выбросила меня в пенную волну, как выбрасывают нищего из дворца.

Об Алики я забыл. Я боролся у нее на глазах, однако единственным свидетелем моей борьбы было небо. И оно тоже было безбрежно, как море, без подъема, без конца. Захваченный их двойной бесконечностью, я бился, голый, у вершины скалы, получая доказательство моего одиночества.

Может быть, я продолжал бы еще мои попытки, если бы меня не разбудил голос моей желанной:

– Какой перстень ищешь ты на дне? Его проглотила рыба!

«Неужели, она знает, что я ищу? И откуда она знает, что я не надеюсь найти это?».

Ноги уже не держали меня. Я скомкал одежду, сунул ее под мышку и стал искать расселину, чтобы одеться, но главным образом, чтобы выплакать оставшиеся слезы.

Алики ждала, полулежа на утесе. Я приближался к ней, и сердце мое сильно стучало.

– Ты должен был прийти ко мне прямо из волн! Обманул мои ожидания, – сказала она с упреком.

«Стало быть, я совершил ошибку, сам того не зная? В чем же мой промах?».

– …Где виноградная лоза? Где перстень? Разве я не сказала, что я – Ариадна?

– Какая еще Ариадна?

– Мое древнее воплощение.

– Ты жила и раньше?

– О, множество раз!

В ее взгляде было что-то раздражающее. Однако он был полон искренности, неисчерпаемой страсти к недостижимому.

– …Да! Я уже жила множество раз. Я была Ариадной, Еленой, Дидоной, Клеопатрой… Там, где только было море, корабли, взятие городов, горящие крепости, везде находилась я! Я стою на самой высокой скале и жду. Диониса, Париса, Энея, Цезаря…

Она стала, выпрямившись, на скале, резким движением сорвала с головы платок. Ветер развевал ее волосы, словно языки пламени. Произошло превращение! Она стала той самой амазонкой, которую я видел во сне.

Я стоял у подножья скалы, без виноградной лозы и перстня, которых у меня требовали, униженный в душе молчанием моря, захмелевший от усталости, избитый солнцем… Стоя на своем пьедестале, амазонка кричала: «Быстрее! Быстрее!». Мир стал красным и вращался все быстрее. Его огни образовывали вокруг меня водоворот. «Быстрее! Быстрее!». Силы покидали меня, голова падала, словно бодаясь. Я протянул руки, чтобы ухватиться за скалу: она стала мягкой, словно облако. Под облаком клокотала ярко-красная яма…

Когда я вернулся из забытья, оказалось, что я лежу на спине в тени, отбрасываемой коляской. Алики опускала в бывшее в ней ведро кусок ткани, а затем прижимала его к моей голове.

– Я потерял сознание? – спросил я, как человек, который провинился.

– Ты – не первый, кто падает без сил в конце состязания…

Она произнесла еще какие-то слова, но их поглотил гул, стоявший у меня в ушах.

По груди у меня текла вода. Я чувствовал холод. «Неужели я умру?». Впрочем, это меня не заботило!

– Не бойся! Ничего страшного с тобой не случилось.

– Я хочу умереть. Жить я не достоин.

– И это теперь, когда ты принадлежишь мне по обету?

В голове у меня мгновенно просветлело. «Так я не осужден?».

– Думаешь, все принесли перстень? – продолжала Алики. – Перстень – значит посвятить свою жизнь.

– Значит, ты меня любишь?

– Я скажу тебе это при возвращении: в ту минуту, когда сойду с колесницы.

Я вскочил на ноги.

– Поедем обратно!

Я не мог дождаться той минуты, когда мы подъедем к ее дому, когда она спрыгнет наземь и произнесет решение, от которого зависела моя жизнь.

– Поедем, если хочешь, – ответила моя драгоценная.

Она сама привела лошадку оттуда, где привязала ее, и заставила ее пройти задом между оглоблями. Я был помощником кучера: запряжем и помчимся!

Мы уселись рядом. Я хотел было взять вожжи.

– Нет, ты еще не пришел в себя.

– Дай мне их. Я чувствую себя прекрасно. Вот увидишь, куда я повезу тебя!

Она нехотя выпустила вожжи, и те упали мне на колени.

– Разве мы не возвращаемся домой?

Она сказала это так, словно все еще надеялась, что произойдет что-то сказочное, достойное ее ожиданий.

– Вот увидишь! Увидишь! – ответил я с безрассудной уверенностью.

Я схватил лежавшую спереди у моих ног плеть и ударил по крупу Арапа. Коляска вырвалась из песка, подбросила нас высоко вверх там, где начиналась мощеная дорога, и стрелой полетела вперед. Лошадка скакала галопом по большой дороге, подковы сверкали на солнце, колокольчики звенели, словно систры.

Очарование утра снова охватило меня. Я чувствовал, как ветер застывает в моих волосах, проскальзывает через расстегнутую рубаху, сжимая все мое тело до самого члена и еще ниже – до лодыжек. Я снова становился как камень.

Сам того не осознавая, я поднялся с сиденья, выставил ногу вперед и погонял коляску, стоя во весь рост и подняв высоко руку.

– Летит коляска, возница – лихач!

Берегись, девчата, возница – лихач!

И как это с губ моих сорвался вдруг этот напев? Где я слышал его? Я не считал себя возницей, – ни в коем случае! – я считал себя древним колесничим. Однако песня оказалась сильнее, она рвалась у меня из уст и катилась, словно весенний гром.

Я снова забыл об Алики. Кровь стегала меня, я взял разгон и забыл о ней. Мое опьянение вырывало меня из прочего мира, охватывало меня, словно вихрь, в котором я плясал совершенно один, словно саламандра среди языков пламени.

«Возница – лихач!..» – кричал моими устами некий бог.

Иногда я пытался обуздать собственное неистовство и держать лошадку прямо. Лошадка соображала лучше меня: она скакала в свое удовольствие, однако ошибок не совершала.

Мы мчались мимо тростниковых зарослей. В конце их я должен был натянуть повод левой рукой, чтобы свернуть и подняться к деревне. Голова у меня была ясна, я прекрасно знал, что делать. «В нужный момент я придержу Арапа и поверну к мосту… Вот! Сейчас… Молодчина, лошадка… Ты знаешь, куда нужно ехать… Возница – лихач!..».

Взгляд мой успел заметить, что правое колесо крутится в воздухе, а левое остервенело дробит какие-то камни… Мы взлетели! «Видишь, куда я везу тебя, моя вечная?..».

Я почувствовал, как ее руки обнимают мои колени, успел крикнуть: «Не бойся!»… и погрузился в кромешный мрак.