Вечер мы провели вместе с соседками. Чертополох пришел, как обычно, вечером и получил свое лакомство. Затем мы остались одни. Мы слушали, как вода журчит в канаве за воротами и течет орошать землю ночью. Внутри дома было тихо и уютно. Тетя приоткрыла ворота, чтобы лучше слышать песню воды. Ее свежесть приятно ласкала нам виски, ее бормотание увлекало наши мысли вдаль.

– Пока ты отсутствовал, Мирена принесла фотокарточку моего сыночка, – сказала тетя. – Она сняла его вместе со своим сыном, когда они были в твоем возрасте.

Она пошла и вытащила из-за циновки на стене картонку с изъеденными углами, на которую была наклеена фотография коричневого цвета. Двое парней в суконной одежде с металлической проволокой стояли у ограды сада, улыбаясь тем, кто смотрел на них. Парень, который стоял на одной ноге, свободно выставив вперед другую, и держал правой руку на поясе, выгнув тело, словно ветку, был наш Левтерис. На нем были расшитый ставрогелеко, критская врака и высокие сапоги. На лоб ему ниспадали кисти черной головной повязки, а на груди перекрещивались две серебряные цепочки: на одной висел у его пояса кинжал в ножнах, на другой – талисман… Он был точь-в-точь такой, каким увидел я его впервые у нас дома, в городе. Мой кумир!

Я неустанно любовался им. Вынужден признаться со стыдом: я не подумал, что он был уже мертв. Я радовался его молодечеству, словно оно было бессмертно, словно оно было неким недосягаемым образцом.

– Знаешь, как ты на него похож?! – сказала тетя.

– Так я тебе и поверю! Он ведь был красавцем.

– И ты тоже красавец… Как-нибудь наденешь его одежду и сфотографируешься.

Я подумал о сундучке, стоявшем в моей комнате. Я несколько раз открывал его, прикасался к моим сокровищам, однако наружу не вытаскивал. Пока мой двоюродный брат был жив, все это принадлежало ему: трогать это не полагалось. А после его смерти эти вещи стали священными: я смотрел на них, испытывая трепет.

А теперь тетя разрешила мне надеть это, прихорошиться, стать вторым Левтерисом!

– Что скажешь, Левтерис: не пора ли на покой?

Я вздрогнул, словно меня ранили ножом. Тетя совершала эту ошибку не в первый раз, однако теперь слова ее словно дошли до моей тайны. «Да! Надену его одежду, сегодня же, – мысленно сказал я себе в ту минуту. – Стану таким, как он… И пойду повидать мою желанную!».

– Да, уже иду… Пора.

Оказавшись у себя в комнатке, я опустил крышку и задвинул засов. Почистив фитиль масляной лампы, чтобы она лучше светила, я опустился на колени перед сундучком…

Разве это можно передать словами?! В глазах у меня помутилось!

Как хотелось мне иметь в тот час зеркало, как у портного, чтобы стоять перед ним, восхищаясь тем, что произошло! Я наклонялся, изгибался, касался руками пола, прыгал, поднимался на пятках, щелкал пальцами… Я танцевал! Где-то на крыше играли на лире[25], или мне это казалось? Ее пение окрыляло меня. Я ухватился за решетку люка, каблуки мои сверкали в воздухе.

– Эй, Йоргакис! Что ты делаешь наверху? Кувыркаешься? – послышался снизу голос тети.

«Йоргакис? Снова ошиблась именем?».

– Нет! Играю в догонялки с Белолапым.

Одним прыжком я очутился на постели, согнув колени. Ног, которые были передо мной, я не узнавал. Они были длиннее моих, голени ушли в пару высоких сапог, а ниже колен свисали две кисти. Обеими руками я ощупывал свое тело. Пальцы нашли на груди два ряда пуговиц, круглых, как горошины, цепочку и серебряную коробочку, похожую на талисман… «Кто я? Где фотография?».

Я открыл дверь на террасу. Небо упало на меня, словно висячие воды. Луна, по-видимому, была в ущербе, звезды сияли огромные, как яйца. Я успел разглядеть Перевернутый Корабль, проплывавший в нескольких саженях под вершиной небосвода. Действительно, какой-то лирник играл на крыше одного из домов, а деревня молчала, слушая его. «Должно быть, Кацадо́рос, – подумал я. – Когда он играет на лире, даже камни пускаются в пляс». «На смычке у него подвешены демоны!» – сказала мне как-то ночью тетя, когда мы слушали его вместе. А теперь я и сам убедился в этом: лира посылала в темноту чары и волшебство.

Колдовская ночь! Волшебный час!.. Я оторвался от нашего дома и погрузился в таинство. Двигаясь по крышам, я добрался до другого конца деревни и уперся в живую изгородь из деревьев, отделявшую меня от какого-то сада. Ее угрюмость смутила меня на мгновение: среди кипарисов раздавалось уханье сов. Мелкие птички и насекомые пищали перед смертью: одни – в когтях у дикого кота, другие – от змеиного яда. Я сел верхом на каменный забор и медленно прополз до его края. Затем я спрыгнул на дорогу и оказался у дома моей желанной.

Платан поднимался, словно лестница, к открытому окну, в котором горел огонек. Взобраться на нее молодцу, который не более как два часа до того оставался еще ребенком, было сущим пустяком.

Я уперся коленом в оконную раму.

– Алики! Ты спишь? Я пришел к тебе.

Я заранее приготовил эти слова: иначе я бы не произнес их, потому что видел, что она не спит. Она смотрела в окно, словно ожидая кого-то. Я заметил, что глаза у нее подведены карандашом.

– Иди сюда! Иди же! Почему ты оставил меня в одиночестве?

Это было единственное мгновение, когда я сделал неверное движение. Одним огромным прыжком я оказался у ее кровати на коленях перед ней, уткнувшись носом в ее подушку.

Она обхватила руками мою шею, и я почувствовал, как ее волосы закрывают мне глаза. Я дрожал, как пташка в ладони птицелова.

– Поцелуй меня! – прошептала она.

«Не ослышался ли я? Неужели Судьба дает мне все сразу?».

– Ты целуешь меня, словно икону. Поцелуй меня как мужчина женщину!

Я и позабыл, что уже не был ребенком. Хорошо, что она напомнила мне об этом! Я сжал ее в объятиях с такой силой, что едва не задушил.

Она не испугалась или же не стала выдавать испуга, однако вся совершенно раскраснелась.

– Поднимись! Хочу посмотреть на тебя!

Этого я только и ждал! Я задрожал, словно гарпун, попавший в скалу на мелководье.

– Ах, ты, действительно, крестьянин. А теперь еще и вырядился в свой костюм… Садись рядом… Сказки знаешь?

– Нет, не знаю.

– Тогда придумай какую-нибудь и расскажи мне! Разве ты не видишь, что я не могу уснуть?

– Вечная моя! Ты больна?

– У меня бессонница души.

Я в отчаянии пытался выжать хоть что-нибудь из головы. И там стало проясняться: Судьба сжалилась надо мной! Я услышал, как из уст моих зазвучали слова:

– Жил-был однажды царь, у которого была овца с золотым руном. Звали ее О́рмон-Па́рмон. Другого такого животного не было никогда на свете. Царь любил ее как собственного ребенка и не желал расставаться с ним ни на минуту. Однако, чтобы жить, овце нужно было пастись, а поскольку царь не мог водить ее на луг по причине своего крайне преклонного возраста, позвал он доброго молодца по имени Правдивец и поручил ему водить Ормон-Пармон на пастбище. Там Правдивец напился допьяна. Неизвестно, кто опоил его вином, только захмелел он – будь здоров! Оставил он Ормон-Пармон бегать по лугу, а поскольку овца была глупа, свалилась она в пропасть и разбилась насмерть. На следующий день Правдивец пришел в себя, но самой овцы больше не нашел, а нашел только ее труп. Вернулся он к царю без Ормон-Пармон. «А где ж моя ненаглядная?» – спрашивает царь. Правдивец, как указывает уже его имя, выдумки сочинять не умел. «Долголетний мой государь, напился я допьяна, недосмотрел, и пошла она к пропасти. Вели отрубить мне голову». «Любил ли ты Ормон-Пармон, Правдивец?» – спрашивает царь. – «Больше жизни моей!» – «Ну, так пусть же будет тебе карой то, что лишился ее!»

Уста мои перестали рассказывать по себе, словно кувшин опустел. Я почувствовал в теле какую-то тяжесть.

– От кого ты слышал эту сказку? – спросила Алики.

– От кого? Не знаю.

– Ты сочинил ее сам?

– Нет! Нет! Кто-то нашептал мне ее на ухо.

– Странно… Однако ночью я верю всему.

Теперь у меня уже не было смелости прикоснуться к ней. Казалось, будто я видел, что ей грозит опасность, но рука моя не могла дотянуться до нее. Чтобы сказать что-то, я спросил:

– Когда мы поедем на море, Алики?

– Сейчас. Не боишься?

– Чего же мне бояться?

– Я видела, что в тот день ты не мог решиться.

– У меня была на то причина. Но теперь это прошло.

– Тогда поедем, когда хочешь… Не нужно откладывать.

– Хочешь, поедем завтра?.. Только разве ты не больна?

– Нет. Завтра на рассвете. Живая или мертвая, я приеду за тобой.