Четыре дня дожидался я того рассвета, когда взойдет на востоке Денница, поблекнут звезды и послышится стук колес по камням мостовой!

Ночи мои проходили тревожно. В одну из них мне приснилось стадо овец: они захлебнулись в море, но их вытащили оттуда и все равно заставили идти по суше, однако глаза у них были мертвые, неподвижные, без какого бы то ни было выражения, словно стеклянные… В другую ночь приснилась амазонка – такая, каких можно видеть в цирке. На ней была зеленая блузочка, оставлявшая грудь неприкрытой, в руке она держала хлыст и кричала: «Хоп! Хоп!» босому юноше в шароварах. Стараясь уйти от хлыста, юноша бежал вокруг девушки, но она оказывалась более проворной и стегала его по голеням. «Быстрее! Быстрее!» – кричала амазонка и тоже крутилась, словно юла, стоя на одной ноге…

За полдником тетя сказала:

– Сдается мне, свела тебя с ума племянница Дамолино…

– Меня? А тебе какое дело?

– Какое мне дело до моего ребенка?! Не пришло еще тебе время попробовать женщину, поэтому и вмешиваюсь. Знаешь поговорку? Сквозь перстень должен ты пройти, чтоб девушку увидеть!

«Перстень! Перстень! Нужно найти и принести ей перстень!» – мысленно сказал я себе, но вслух не произнес ни слова.

– Смотри лучше за Алыми Губками, – сказал я тете.

Все в деревне знали, что это была возлюбленная нашего покойника, и поэтому, когда она пропела у нас дома плач, на глазах у меня сами собой выступили слезы.

– При чем здесь Алые Губки? – спросила чуть раздраженно тетя.

Я рассказал о том, что услышал у двери в доме Дамолино. Тетя задумалась.

– Таково большинство женщин, – сказала она, помолчав немного. – Как поднимется у них грудь, ищут себе наездника. А о тех, кто ушел, забывают… Когда приехал Дамолино, она была еще невспаханная. Теперь он удовлетворил свое желание, а затем охладел к ней… Заблудшая глупышка!

– Неужели? Она же ему говорила, что у него есть блондинка?

Сказав это, я почувствовал, как сердце мое сжалось от боли.

– Он их обеих имеет! Одну – днем, другую – ночью… Эта малышка кажется мне затаившимся огнем.

– Нет! Нет! Алики – его племянница… Они – как мы с тобой!

Тетя посмотрела мне в глаза. Ей не хотелось показывать, что она жалеет меня, но я понял: она знала, что творится у меня на душе.

– Эх, бедняга! Ты все о том же. И меня ввел в грех. А я ведь этой чужой девочки даже не видела.

На сердце у меня полегчало.

– К людям – и к женщинам, и к мужчинам, – добавила тетя, – нужно относиться с почтением, не причинять им зла, потому что когда-нибудь они умрут, как и мы.

«Стало быть, она может умереть?!». А я об этом и не подумал! Желание видеть ее переполнило все мое существо.

Я встал со стула, даже не поняв, не подумав, куда направляюсь.

– Посиди еще. Не уходи. С минуты на минуту этот несчастный постучится к нам, а я не хочу оставаться одна.

Она имела в виду пленного болгарина, который приходил в деревню регулярно по средам. Это был калека, который не мог работать, и потому ему позволили ходить по домам и просить хлебушка.

– Ступай, открой ему! Легок на помине!

Отвратительное зловоние наполнило дом.

Тетя протянула вошедшему руку и пододвинула стул:

– Присаживайся! Присаживайся, бедняга!

Она показывала пальцем себе на губы, желая объяснить тем самым, сколько сочувственных слов сказала бы, если бы знала его язык.

– Христос! Христос! – говорил болгарин.

– Христос! Христос! – вторила ему тетя.

Благодаря Его имени племена человеческие были единым племенем, а враги становились друзьями.

– Христос!

На доске для хлеба она отрезала два больших ломтя, взяла глиняную тарелку, которая стояла прикрытая на полке, поставила это перед гостем и дала ему вилку.

Пока тот ел, тетя искала взглядом, что бы подарить ему. «Дом наш беден, но ты убедишься, что живут здесь христиане…» – такая или подобная этой мысль, должно быть, была у нее на уме. Любовь и сострадание рвались из груди ее.

– Ах, сынок, если бы ты знал, что мое дитя покоится в твоем краю!..

Так говорила она с пленным, хотя тот и не понимал ее.

– …ел бы ты тогда мой хлебушек?.. Так даже лучше, что мы с тобой не можем поговорить. Нам с тобой достаточно Христа!

– Знаю я про то, несчастная мать, знаю… И ем твой хлебушек! – ответил болгарин, вытирая губы.

На мгновение глаза у тети помрачнели. К чему было это надувательство? Стало быть, чужак знал наш язык и скрывал это?

– Не сердись, мать… Нужно таиться, притворяться, будто я не понимаю бессердечных слов, которые говорят мне. Иначе как просить милостыню?.. Но я дал обет, что откроюсь только той женщине, которая назовет меня своим сыном… Разве от своей матери можно таиться?

Тетя опустилась на колени к его ногам, нагнулась и поцеловала ему колени. А чужеземец лил слезы ручьями, скуля, словно пес. Казалось, будто у него не было сил подняться с места.

– Был у меня хозяин-грек в том краю, где я родился. Город этот называется Филиппополь[24], а хозяина моего звали Герасим. Я видел, как его зарезали прямо на трупе жены, но струсил и не стал подставлять себя под нож убийце… Поэтому и терплю эти мучения.

– Ох, неужели в ваших краях есть такие нелюди?

– Нелюди есть везде, мама. Они-то и преуспевают, а людей режут… Пока меч Божий не падет на нелюдей.

– Да обрушит его им на головы Всемогущий! Если не окажет Он этой милости невинным людям, пусть окажет ее хотя бы своим церквям да монастырям, чтобы те не обезлюдели, коль погибнут невинные.

– Не печалься! Невинных большинство. Если чаша весов склонится на сторону нелюдей, земля утонет, раз и навсегда. Но ты не бойся! Земля, как говорят у меня на родине, – это дерево. Дьявол все время старается срубить его. Однако уже под конец, когда ему остается нанести последний удар, проклятый выбивается из сил и садится передохнуть. Тогда дерево сразу же исцеляется от ран и возносится ввысь могучее, как и прежде.

– Да усладит Бог уста, умеющие утешать! – сказала тетя и поднялась. – Это Милосердный прислал тебя сегодня в наш дом, чтобы научить нас любви.

– Ты сама и есть любовь, счастливица. Поэтому и хлеб твой, хоть скуден он, как просфора, насыщает того, кому ты его даешь. Всякий раз, когда ты приходила к нашим шатрам, Голод уходил прочь, направляясь в другое место.

– Вот видишь, грех на мне: уже столько дней, как я вас не навещала… Это потому, что я испугалась сельчан…

Впервые я услышал, что деревне не нравилось, что мать убитого носит хлеб тем, кто убил ее сына.

Болгарин собрался уходить. Теперь я увидел, в какие лохмотья был он одет. Несомненно, он состарился прежде времени: у него не было ни одного седого волоса, но на теле гноились раны, и он стонал при малейшем движении.

Тетя торопливо взяла несколько вещей и завернула в платок. Я успел заметить, что это были несколько кусков сушеного хлеба, немного сушеного миндаля и кусок мыла.

– Возьми это, сынок! И заходи к нам! Не жди до среды.

Теперь настал черед чужестранцу стать на колени перед тетей. Она отошла, но он последовал за ней. Стука его колен не было слышно, поскольку они были обмотаны лохмотьями: должно быть, и колени у него были изранены.

Чужеземец научил нас любви. Разве сама тетя не сказала этого? А другого урока мне не было нужно. Теперь я страстно желал, чтобы пришел час, когда я докажу Алики, что познал это досконально, словно ребенок, который, удостоившись похвалы учителя, спешит сообщить об этом матери. Однако нужно было ждать до рассвета следующего дня! «А что, если она не приедет?».

Часы казались мне вечностью. Под вечер я пошел к сельскому фонтану. Снова привели поить белого коня. На сей раз верхом на нем сидел мальчик еще более младшего возраста, даже младше, чем я. Ноги его были слишком коротки, чтобы обхватить бока животного, а потому он ссунулся совсем вперед – туда, откуда начиналась грива, в которую он и уцепился крепко обеими руками. Конь легко поднимал мальчика, словно святой Христофор младенца Иисуса. И на этот раз вокруг царила тишина: даже птицы прекратили щебетать, как в час, когда небо становится задумчивым и собирается пролиться дождем. Конь уже напился вдоволь, но не поднимал голову от воды. Он втягивал в себя и выдувал ноздрями воздух, то открывал, то закрывал пасть, встряхивая гривой. Вода казалась ему живым существом: в какое-то мгновение прекрасный конь радостно посмотрел на него из бассейна, а затем разлетелся вдребезги. Вдруг конь высоко поднял голову, повел ушами и заржал так звонко, словно задрожала церковная люстра. Убегая, он снова описал дугу, скатился к оврагу, ускорил бег на подъеме… А затем мы снова увидели, как он скачет к основанию неба и словно поднимается по его золотым ступеням…

– Ты, Йоргакис, как я вижу, – любитель красоты…

Не поворачивая головы, я узнал голос господина Дамолино и почувствовал слабость в коленях. «Любитель красоты! Стало быть, ему известно, что я люблю Алики?».

Он коснулся рукой моего плеча: в нем не было враждебности! Должно быть, он прочел очарование в моих глазах.

– Я рад, что тебе нравятся лошади. Ты станешь прекрасным наездником. Только этот конь – не животное. Это – символ!

– …

– Я хочу сказать, что жители деревни имеют собственного царя. Если когда-нибудь они потеряют его, то сразу поймут, что живут позади солнца.

Мы шли и разговаривали. Господин Дамолино держался ровно, как светоч. Тросточку он держал под мышкой.

– Позвольте спросить, как поживает ваша племянница?

– Молодец! Я вижу, ты не забыл городских манер… Ей слегка нездоровится. Она лежит в постели, и потому не приехала за тобой, чтобы взять тебя на море.

Должно быть, своим видом я выдал, что захвачен врасплох.

– О, она получила мое согласие! Я велел починить кабриолет. Он столько лет простоял без дела!

– А вы не приедете?

Он улыбнулся и ничего не ответил.

Мы проходили мимо дома отца Янниса. Мне не хотелось, чтобы он видел нас после того, что сказал о господине Дамолино.

– Здесь живет святой, – сказал мой спутник.

– Отец Яннис! Я с ним знаком.

– Это – настоящий святой. Его теология вызывает у меня сомнения, однако мое уважение к нему как к человеку безгранично. Это – опора деревни… А другая опора – твоя тетя Русаки… Возможно, мои слова кажутся тебе странными?

– Нет! Нет! Я согласен с вами.

Мне снова показалось, что он улыбнулся.

– Я уверен, что мы с тобой согласны во многом. Существует нечто, объединяющее нас.

«Что он имеет в виду? Подразумевает свою дружбу с моим отцом?».

В улочке, по которой мы шли, двое мужчин усердно трудились с мотыгой в руках. Один таскал землю к основанию стены сухой кладки, чтобы удержать тем самым воду в оросительной канаве, а другой рыл сток для воды, чтобы провести ее в свой сад.

– Оба они орошают свою землю из одной канавы: вот что значит «товарищи по поливке»! – сказал господин Дамолино.

Мне показалось, что в этом был какой-то намек.

Мы подошли к воротам его дома. В одном из окон, скрытом ветвями платана, горел огонек.

– Не хочешь зайти поздороваться с Алики?

Я почувствовал, что сердце у меня колотится, вызывая дрожь до яблочка в горле.

– Нет. Думаю, уже слишком поздно… Желаю ей скорого выздоровления.

Безумная мысль пронеслась вдруг у меня в голове. Нечто совершенно безумное, однако это я намеревался осуществить. Причем в ту же ночь!

– В таком случае: спокойной ночи, друг мой!

– Спокойной ночи!

Мы обменялись рукопожатием. В глаза ему я не посмотрел.