По прошествии девяти дней я вспомнил, что нужно пойти к Дамолино. Тетя возражать не стала, но и не особенно приветствовала это решение.

– Поскольку дом отца Янниса будет у тебя по пути, загляни и к нему, – только и сказала она, когда я уходил.

Отец Яннис сидел в кресле, а его старуха причесывала ему волосы, стоя сзади.

Заметив мое удивление, он сказал:

– Руки у меня занемели: не могу поднять их, разве что во время молитвы.

Попадья уложила ему волосы в узел, наподобие луковицы, и надела на голову монашескую скуфью. Священник сдвинул ее вправо. Благодаря этой мелочи его старческое лицо оживилось:

– Куда путь держишь? Ты, как вижу, принарядился.

– Иду к господину Дамолино. Он был другом моего отца.

– Будь с ним настороже. Он – масон.

– Что значит «масон»?

– Я и сам того толком не знаю. Только подозреваю в нем бунтовщика.

Ни чем больше в тот день мы не говорили.

Дом, который снимал Дамолино, был старинный архонтикон[23] на краю деревни. Войти в него можно было через ворота, причем двор был значительно больше, чем принято, и вымощен не галькой, а мрамором. Под ним, должно быть, находилась цистерна, поскольку шаги отдавались гулом. Справа у стены находились каменные выступы, на которые становились, садясь в седло, а выше – несколько бронзовых колец, чтобы привязывать лошадей. Слева находился нижний этаж, где располагались погреб и кухня, тогда как на верхний этаж вели каменные ступени. Там были комнаты господ.

Я поднялся по каменной лестнице и уже собрался было постучаться в дверь, когда изнутри послышался вдруг женский голос, показавшийся мне знакомым. Слов я не разобрал, зато ответ мужского голоса прозвучал четко:

– Глупости! Если женщина окажется в одной постели с мужчиной, она оставляет там нечто больше, чем русые волосы.

– Я нашла их и вчера и сегодня. Нечего меня обманывать! Ты имеешь и меня и ее!

Дверь резко распахнулась, и я оказался лицом к лицу с Алыми Губками.

– Что тебе здесь нужно? – спросила она, стараясь, чтобы голос ее звучал как можно мягче.

– Я пришел на встречу.

Она посторонилась, давая мне пройти. Осмыслить это внезапное для меня происшествие я не успел.

Господин Дамолино стоял в самом центре зала. Должно быть, он только что вернулся с утренней прогулки, потому что в руках у него была тросточка, а на туфлях – пыль. На нем был коричневый пиджак, застегнутый до узла галстука, и узкие брюки медового цвета с продольными полосами. Думаю, он несколько смутился, увидев меня, однако не подал виду.

– О! Добро пожаловать, молодой человек! Вижу, что ты обо мне не забыл.

Мы обменялись рукопожатием.

– После нашего знакомства я несколько раз думал о тебе. Я узнал, что у тебя неприятности.

«У меня неприятности?». Мне показалось, что он ведет себя со мной так, главным образом желая показать, что считает меня взрослым мужчиной.

– Нет у меня неприятностей. Разве что вы имеете в виду наш траур?

– Нет. Траур, конечно же, нечто значительно большее, чем неприятности. Я имел в виду тревогу, связанную с их угрозами.

– Вы имеете в виду слухи, что теперь, после гибели нашего Левтериса, собираются убить меня?

Я ощутил чувство гордости от того, что тайна была мне известна и я мог говорить как мужчина.

– Именно это я имею в виду.

Он усадил меня напротив себя, у окна, выходившего на широкую дорогу. Я заметил, что солнце ему досаждало, но, тем не менее, место, защищенное занавеской, он предоставил мне. Казалось, будто ему хотелось видеть, что происходит снаружи.

– Бесчеловечно мучить таким образом еще одного мальчика, – сказал он участливо.

– Я не боюсь умереть! (Я оказался в замешательстве из-за того, что он назвал меня мальчиком.)

– А должен бы бояться. Живым лучше, чем мертвым.

– Неужели? Возможно, мертвые полагают, что им лучше, чем живым?

Я сказал это потому, что подумал о маме, которая сама избрала себе смерть.

– Мысль моя окрепла благодаря одной вещи, которую я прочел, – ответил Дамолино, указав на полки с книгами. – «Мертвым известно только одно: лучше быть живым».

Дрожь пробежала у меня по телу.

– Моя тетя говорит, что смерть держит светоч и освещает нам путь.

– Возможно, она права… Она права! Но кто желает пути отсюда и дотуда?

Говоря это, он указал на участок большой дороги, бывший у него перед глазами: до того места, где дорога поворачивала к морю, было не более двухсот шагов.

На этом повороте в ту самую минуту, когда он говорил, вдруг появилась черная лошадка, верхом на которой скакала девушка с беспорядочно развевающимися волосами. Господин Дамолино понял это по моим глазам прежде, чем увидел ее сам.

Лошадка приближалась к дому. Послышалось, как на воротах упали засовы. По двору прогремели подковы.

– Это моя племянница Али́ки. Вернулась с купания, – сказал господин Дамолино и поднялся.

В комнату, словно ветер, влетела девушка. Я успел разглядеть ее светло-рыжие волосы и заметить, что на ней были брюки и зеленая блуза, расстегнутая до середины груди. В руке она все еще держала хлыст.

– Bonjour, Да! – приветствовала она дядю.

– Добрый день, Али́с. Познакомься: мой друг Йоргакис.

Она подала мне руку так, будто та была готова упасть, а я должен был успеть подхватить ее.

– Ты из города?

По ее вопросу нетрудно было догадаться, что ей хочется услышать «да». «Стало быть, я встретила человека из нашего мира?» – вот что это значило.

– Нет, я из деревни.

Я сказал это безо всякой задней мысли, только потому, что чувствовал себя так в душе.

– Однако, мне кажется, ты приехал в деревню совсем недавно, – с некоторой строгостью сказал господин Дамолино.

Я почувствовал, что уши у меня пылают.

– Я из деревни! – упрямо заявил я. – Отец мой родом из этих мест.

– Как прошла твоя прогулка, Да? Я плавала ровно полчаса. Море было как неисписанная страница.

Она повернулась к дяде, делая вид, будто не знакома со мной. Ее слова поразили меня еще больше, чем ее внешность. Я никогда не измерял время купания по часам. А море – неисписанная страница!..

– Ты наполнила его своими иероглифами, – ответил дядя.

– Мне пора идти, – сказал я и поднялся.

– Нет, не уходи! – воскликнула Алис и схватила меня за локоть.

– Пошли, прогуляемся. Каждое утро после купания я выхожу немного пройтись.

– Боюсь, что у меня нет времени.

– Посмотри-ка лучше на эти часы! – сказала она, указав на свою грудь.

Только тогда я заметил, что на каждой пуговке ее блузы было начертано число – от одного до шести.

Я не смог скрыть своей растерянности. Она улыбнулась:

– Слышишь там, ниже: «тик-так»?

Это мне не понравилось. Я уже привык к другому языку. Однако нечто темное внутри меня возликовало.

Алис вертелась на пятках, как юла, и запрыгала к двери в соседнюю комнату.

– Только юбку надену и сейчас же вернусь…

– Тебе следует опасаться ее, – сказал господин Дамолино, когда мы оказались наедине. – Знаки у вас разные.

«Что он имеет в виду?».

Мне тут же вспомнились созвездия, которые объясняла тетя. Я попытался сказать что-то подходящее, но на ум так ничего и не пришло.

– Пошли! – крикнула, вернувшись, Алис и потащила меня за руку.

Юбка развевалась над изящными коленками, покрасневшими от солнца.

– Au revoir, Да! – сказала она на пороге и глянула на него глазами полными огня.

– Не задерживайся долго, Алис. Я поиграю немного на флейте до твоего возвращения.

Мы отправились по дороге, по которой я уже ходил с тетей и другими матерями смотреть на море. Посредине возвышенности тропа выгибалась поясом: прогуливаться здесь, среди множества миртов и диких кипарисов, было приятно. Ниже, у подножья, протоптанная мулами дорога тоже огибала холм, уходя затем вдаль, к пастбищам.

– Сколько тебе лет? – спросила Алис.

– Пятнадцать. (Один год я добавил.)

– А выглядишь на все шестнадцать. Я на год старше.

– Это не имеет значения. Может быть, я знаю больше.

Мне захотелось поведать ей о перенесенных мной горестях.

Она рассмеялась от всей души. Я шел впереди: так чувствовал себя легче, потому что она не видела, что кровь прихлынула мне к лицу. Но, с другой стороны, какая жалость было не видеть ее перед собой, не рассматривать ее, когда она того не знает! Сколько раз я порывался рассказать о том, что меня неоднократно сокрушала Смерть и что теперь на меня было направлено ружье.

Однако сделать этого я не успел. Внизу по дороге, протоптанной мулами, проходила отара овец, многочисленная, как войско. Впереди шагал баран-вожак с колокольчиком на шее – огромное животное с крутыми рогами, рядом с ним – еще два или три менее крупных вожака, тоже с колокольчиками, а позади – тучное воинство. Должно быть, какое-то пастушье объединение направлялось на высокогорные пастбища, чтобы провести там лето, потому что позади в облаке пыли следовали верхом на мулах семьи чабанов, три или четыре груженных медной посудой вола, а собаки и сами чабаны, составлявшие конвой, двигались по краям…

Какое это было зрелище! Казалось, будто в путь пустилось население целого города. Настоящий Исход! Должно быть, в душе моей пробудились картины из древнейших времен, потрясшие некогда предков и отложившиеся в памяти их потомка. Плотский мир, такой знакомый и любимый, полный шумов и запахов, бодал меня, словно баран, меж бровей.

Я повернулся к Алис, желая показать ей мое стадо, чтобы мое добро вызвало у нее восторг. Разве я не был крестьянином? Я ведь уже два раза подряд сказал ей об этом.

Она повернулась к этому полчищу спиной и собирала какие-то цветочки, выискивая их между миртами… «Может быть, она глухая? Неужели она не видит ничего дальше собственного носа? Или она ведет себя так нарочно?». Я ожидал, что земля разверзнется и поглотит ее, что небо метнет в нее молнии. Дерзило ли еще когда-либо Творцу его создание таким образом? Отрекался ли кто от Творения столь высокомерно?

Я повернулся к стаду, желая попросить у него прощения за то, что произошло. Овцы двигались вперед, толкаясь друг за другом, размеренно покачивая головами, а глаза их не видели впереди ничего – тысячи глаз, блестевших, словно стеклянные шарики… Целая река слепых глаз двигалась навстречу человеческой слепоте!

Должно быть, я дрожал всем телом.

– Барышня Алики!

– Зови меня «Алис». Мы теперь друзья, – беззаботно ответила она, даже не повернув головы.

– Алики! Неужели ты не видишь стада?

– Я думаю.

– О чем ты думаешь? – спросил я, исполненный тревоги, чувствуя, как некая безымянная сила оказывает мне противодействие.

– О! О чем я думаю? Это не имеет значения. Достаточно, что у моих мыслей есть неприступное убежище.

Она указала на свой лоб. В ее черном зрачке плясало уже виденное мной ранее пламя.

– Ты – Сатана! – бессильно сказал я.

– Не преувеличивай! Я – разум, отрицающий видимое… Если бы ты не был крестьянином, то понял бы.

– А ты оттуда, откуда ты пришла, не можешь понять моего мира!

– Ты прав. Мы принадлежим разным созвездиям. (Стало быть, она слышала, что сказал мне ее дядя?) Почему ты сердишься?

– Я был готов полюбить тебя.

– Полюбить меня? А почему бы и нет? Я знаю сказку о том, как царевич Огня влюбился в царевну Воды. Они так никогда и не смогли заключить друг друга в объятия.

Она уселась на земле, подняв юбку выше колен.

– Разве у меня не беспредееееельные ноги?

Я сказал бы, что она была коротышка, однако ее стройные ноги с тонкими коленками-яблоками уже казались длинными.

– Самые красивые ноги, которые я видел в жизни! (Других ног в подобной ситуации я вообще не видел.)

– Итак, ты любишь меня?

– Люблю тебя, как небо!

– Ах, какой же ты ребенок!.. Ты – просто ребенок!

Она вскочила на ноги и снова пошла по тропе, огибавшей горку.

Она решила, что я побегу следом, как собака. Как бы ни так! Я отпустил ее одну. И вдруг – не знаю, что на меня нашло! – я помчался вверх по склону, сам не соображая как следует, что делаю. Я продирался сквозь вереск, прыгал со скалы на скалу, словно коза, раздирал себе ноги в кровь о тернии. Однако я поднялся на вершину, совсем не запыхавшись, скатился по противоположной стороне и выскочил на тропу. Алики еще не дошла до того места, где оказался я. Я несколько раз глубоко вдохнул воздух, привел себя в порядок и направился туда, откуда должна была появиться она… Я ведь тоже гулял, и мы повстречались в пути: только и всего!

Я увидел изумление в ее глазах.

– Откуда ты взялся?

Ей хотелось скрыть, что она захвачена врасплох, но глаза ее пытались отыскать какой-то тайный ход, по которому я пробрался. В конце концов, она поняла, что я совершил.

– Ты сумасшедший!

– Я на подъеме пою! (Запомните, это сказала мне тетя.)

– Песни я не слышала.

– Я хотел сказать, что легкие у меня из кремня.

– Откуда у тебя эти выражения? Где ты научился такому языку? Ты что, и вправду крестьянин?

Сердце запрыгало у меня в груди. Гордость моя была неописуема: «Наконец, она поняла, что я – не такой, как все!».

– Давай присядем. Я устала, – сказала она и уселась на камень. – Иди же, садись рядом.

Чтобы не свалиться, мне пришлось крепко ухватиться за ее талию.

Мы молчали.

– Моя Вечная! – услышал я, как заговорил с ней мой голос.

Эти слова сорвались с моих губ помимо моей воли. Я затаил дыхание и ждал.

– Странный ты мальчик, – тихо сказала она.

– Ты любишь меня?

Она прикрыла мне рот свой ладонью:

– Молчи!

Я целовал ее пальцы, оказавшиеся у меня на губах, и говорил со всей страстью, на которую только было способно мое сердце:

– Я люблю тебя, моя Вечная!

Снова между нами воцарилась тишина. Я чувствовал, что тело мое становится как камень – какое-то жесткое, непроницаемое и нерасторжимое, как камень. Казалось, даже пуля убийцы уже не могла пронзить меня. Некий бог, который сильнее Смерти, пребывал надо мной!

– У тебя есть лошадь? – вдруг спросила Алики.

О, если бы я мог ответить: «Да, есть! Есть! Самая красивая лошадь на свете. Настоящий белый ангел, которого я подарю тебе!».

– Нет, лошади у меня нет. Мы бедны.

– Хорошо. Я запрягу Арапа в коляску, и мы вдвоем поедем к морю.

– К морю?!

– А что? Плавать ты умеешь?

Воспоминания о том, как я плавал, вспыхнули у меня перед глазами. Тысячи картин заметались передо мной. Мириады мгновений запечатлелись в этом мгновении.

Как мне хотелось, чтобы она увидела меня в волшебном кристалле, которым я обладал! «Вот видишь, – сказал бы я ей, – как я бросаюсь вниз головой со скалы, как ныряю глубоко под водой в пещеру, как лягаю волны, словно конь!».

Прежняя моя жизнь взорвалась, залитая светом, в моей памяти… Хорошо знакомый мне мальчик плыл вдаль, лежа на спине на пенной волне под высоким небом. Он бежал совершенно голый по песку, зарумянивался, словно хлеб, под солнцем, утолял жажду из колодца в саду. Девочка в соломенной шляпке с ногами, как у козочки, вытаскивала журавлем воду и лила ее мальчику в ладони, чтобы он умылся. Из камышей выскакивала сторожевая собака, виляла хвостом и ластилась к мальчику, чтобы тот поделился с ней своим хлебом с сыром. Он углублялся в виноградник, спускавшийся к морю, щипал там гроздья и слизывал с ягод соль. Мимо проходили рыбаки, шлепая по пенной воде у берега, закатав высоко штаны и рубахи и поддерживая на головах корзины с рыбой. Поодаль динамитщики запекали на углях рыбу, продетую на тростинки, и запах жареного забивал дыхание…

Таково было мое море вплоть до того самого дня, когда я потерял отца и маму…

Горько-соленая вода подступила мне к горлу. Эта тошнота заставила меня отказаться от моря – дать мертвым обет никогда не погружаться в воду, ставшую их могилой…

– Итак? Поедем вместе к морю?

Чей голос звал меня? Куда он увлекал меня? К измене или к возрождению? К неверности или к примирению со Стихией, от которой я отрекся?

Я задавался такими вопросами, словно еще колеблясь в раздумьях. Однако я знал, что решение уже было принято.

– Когда ты повезешь меня к морю, моя Вечная? – спросил я Алики.

– Ты услышишь звук колес у ворот твоего дома. Это будет на рассвете.