На имя тети пришла небольшая голубая бумажка без конверта, заклеенная с края и без марки. Прежде, чем вручить ее, почтальон велел тете расписаться в тетради. Содержание ее мы знали, даже не читая: в домах, куда приходила такая бумажка, сразу же раздавались душераздирающие вопли, а на другой день появлялся знак креста на двери. В самом низу бумажки было напечатано имя Венизелоса – того самого, который разговаривал ночью с тетей, – однако под ним стояла подпись другого лица.

Пришел мой час узнать, как оплакивают мертвого, как варят кутью, как зажигают для него лампадку, чтобы порадовать душу покойного, если та когда-нибудь посетит любимый край.

Но где был мертвый? Его искали все плакальщицы, певшие причитания, кто жалобные, кто горестные. Алые Губки звала его со всей нежностью, на которую были способны ее губы:

Другая девушка отвечала ей, придав своему голосу внеземное звучание:

Плач этот означал, что мертвый не вернется из потустороннего мира, но теперь все понимали его по-другому: Страной Без Возврата была Война!

В течение двух или трех следующих дней дома у нас побывала вся деревня, в том числе даже один аристократ, сосланный в ссылку в наши края за то, что якобы снабжал немецкие подводные лодки. Он был высок и строен, выбрит и одет на европейский манер, а имя его было Дамолино. Он утешил тетю, как мог, но при этом не забыл и про меня.

– Заходи как-нибудь, – сказал он мне. – Мы с твоим отцом были вместе студентами.

– Приду после девяти дней.

Я слышал, что, произнося эти слова, тетя откладывала все свои дела.

Наше горе не смягчило Спифурену. «Моя печень от этого только увеличилась!» – передала она тете через одну из соседок. А другая соседка видела, как она бьет кулаком о землю, заклиная: «Пусть мое проклятие поднимет его из гроба!».

Из какого еще гроба? Покрыла ли его вообще земля там, на чужбине, где он терпел злоключения и погиб, или же тело его попросту растерзали стервятники?

Тетя не проронила ни слова: сделала вид, будто не слышит. Какая-то мысль – не о смерти сына, а другая – не давала ей покоя. Я видел, как эта мысль омрачает каждый день ее лицо, заслоняя ее горе, как одно облако заслоняет другое. Что это была за мысль, я еще не знал.

– Теперь, когда Левтерис мертв, долга за кровь больше нет! – сказал кто-то.

Тетя глянула на меня украдкой, но промолчала.

– Левтерис, – сказала она мне немного погодя, – принеси свежей воды из источника.

Она назвала меня Левтерисом! Она впервые допустила такую ошибку. Я почувствовал себя как-то странно.

При моем возвращении я заметил, что разговор сразу же прервался. Слух мой успел уловить только: «Михалиса отправили на фронт. Чего ж вам бояться?».

«Пусть теперь ищет мертвого!» – мысленно сказал я себе.

Кто-то вошел следом за мной, сел рядом с тетей и сказал ей в утешение:

– Люди говорят, что сам Бог свершил суд и теперь вы помиритесь. (Имелось в виду со Спифуреной.)

– Скажи лучше не что люди говорят, а что говорит Спифурена.

– И людскими словами пренебрегать не следует. Сначала погляди на соседа, а затем на солнце.

– Все это правильно, но только в другой раз, – сухо ответила тетя. – Теперь справа смерть меня донимает, а слева – арванит[22].

Что она хотела сказать этим?

Однажды в дом к нам вошел хилый старикашка. Я знал, что тетя его недолюбливала. «Это плохой человек, Йоргакис, – как-то сказала она. – Держись от него подальше! Как-то раз один мальчуган нагнулся у него на баштане, чтобы украсть арбуз, так он выстрелил ему в задницу из ружья крупной солью. Вот какое жестокое у него сердце!».

Войдя, старик прикоснулся к моему плечу и сказал тете:

– Теперь не спускай с него глаз! Он ведь – глава семьи.

Я заметил, что тетя встревожилась.

– Глава семьи теперь – я. Я – самая старшая! – ответила тетя.

Я почувствовал, что ей хочется избежать этого разговора.

– Сходи-ка к источнику, Йоргакис! Развеешься, – обратилась она ко мне, но тут же передумала. – Нет, побудь лучше здесь. Хочу видеть тебя рядом.

Мне снова показалось, что она что-то скрывает от меня.

Соболезнования продолжались. Вспомнился день, наполнивший скорбью наш дом в городе тогда, когда погиб отец. Однако покойная мама не желала тогда ничего слышать. Сердце ее замкнулось. А теперь тетя сама руководила собравшимися, управляя своим страданием. Ей предстояло взойти на высокую гору – крутую, полную терний, из сурового камня, но перед этим препятствием она не остановилась. Жизнь была для нее несокрушимой и сильнее смерти.

Пришел час ужинать. Нас оставили одних. Тетя накрыла на стол так же, как делала это каждый вечер, разогрела еду и положила ее в тарелки.

– Иди-ка сюда, Левтерис, поедим… Да что же это со мной?! Все тебя Левтерисом называю.

– Неужели я не могу заменить его?

– Боже упаси! У каждого – своя доля…

– У тебя есть что-то на уме, но ты держишь это от меня в тайне, тетушка.

– Что ты говоришь?! Как только ты можешь думать такое?! Нет такого тайного, что не стало бы явным… Садись, поедим. Перекрестись.

Мы молча принялись за еду. На лицо ей то и дело набегала тревожная тень. Затем пришло время убирать со стола.

– Знаешь что? – сказала она вдруг. – Запрем ворота на засов! Снова нахлынут соседки, а я уже устала от разговоров. Сил больше нет! Каждый говорит свое, извели меня вконец, голова уже кругом идет… Давай поднимемся на ночь вдвоем на крышу. Я тебе про звезды расскажу. Помнишь, я тебе обещала?

Мы уселись там, наверху, на каменном выступе. Наши ноги касались плит, которые еще удерживали дневное тепло. Вокруг была глубокая тишина. Над головами у нас пребывало таинство мироздания со своими непрочитанными знаками. Я почувствовал, что тетя плачет. И у меня тоже поднялся к горлу ком: я проглотил его, но он поднимался снова и снова и душил меня. Я поднял глаза вверх, чтобы подавить плач, но чем больше смотрел на звездное небо, тем больше тревожилось мое сердце. И вдруг я разразился рыданиями.

Тетя положила мою голову себе на плечо и опустила на нее руку. Из тела ее струилась теплота, которая была сильнее, чем теплота человеческая. Что-то внутри нее шептало, что-то кипело. Плечо у нее было мягкое, словно кости под плотью растаяли.

– Оплакивай его, сынок! В этом стыда нет. И я его оплакиваю… Если не пройдет дождь, небо не прояснится.

Сколько времени плакали мы, не знаю. Может быть, я так и уснул. Тетя шептала мне на ухо сказку:

– Жил однажды землепашец, у которого было два вола. Пришли два вора и украли их. Но землепашец погнался за ними. Следом шла его жена с ребенком на руках, а за ней – слуга… Видишь, как они бегут там вверху?

И она указала мне на середине неба скопление звезд, среди которых я разглядел двух волов, двух воров, за ними – землепашца с женой (ребенка я разглядеть не смог), а позади них – слугу.

– Это созвездие, сынок, мы называем Семь Братьев. Называют его и Перевернутым Кораблем, потому что, если смотреть только на передние звезды, они, действительно, напоминают перевернутый корабль. Называют его и Плугом, потому что похоже оно и на плуг… Вон, видишь: рукоять, дышло, лемех?

– Вижу.

– Называют его и Повозкой Давида, потому что оно и на повозку похоже. Видишь колесничное дышло и кузов? Слева – дышло, справа – кузов.

– Да! Да!

Я протер глаза, чтобы видеть лучше.

– А теперь погляди-ка на Реку Иордан! Она катит воды свои с одного края небосвода на другой. Пастух с двумя собаками (видишь их – одна спереди, другая – сзади?) спешит перейти через Иордан и поймать козу с двумя козлятами, которые уже перешли через реку и бегут к себе в загон… Если коза успеет вбежать в загон, мир погибнет…

Она повернулась лицом к югу.

– А теперь ты увидишь созвездие огромное, словно исполинское дерево! Крона его раскинулась в самой середине неба, а корни впились в землю. Как называется это дерево, я не знаю, за исключением двух звезд, сияющих внизу. Это – Молочные звезды. Когда они опускаются за Псилорит, пастухи знают, что пора доить молоко… А теперь взгляни-ка на яркую звезду на этой стороне, на западе! Это Вечерняя Звезда, сладостный серебряный светильник. Ту, другую звезду называют Звездой Смеха (и, действительно, смотришь на нее и чувствуешь веселье в сердце), а там, дальше – обрамленный Крест: целая деревня со светильниками…

Упомянула она еще несколько звезд, названий которых я не запомнил, а также те, которые должны были взойти в полночь – такие как Плеяды, Три Волхва и Ночной Странник. Ее голос уносил меня в иной мир, который не был обманной игрой ума, но пребывал прямо надо мной. У меня над головой свисали его развесистые светильники, одни из которых вспыхивали искрами, другие струили капли света. Иордан омывал их с севера и до самого юга, и они плескались в его водах. Повозки, земледельцы, пастухи, волы, козы, матери проходили вверху надо мной, окутанные золотом. Греза!

– Да ты уже уснул!

«Неужели я уже уснул? Почему в сердце у меня нет больше боли? Почему глаза у меня сухие? Каким зельем опоили меня?».

Я изо всех сил старался снова почувствовать боль. Мне даже захотелось показать, что я бодрствую, как и прежде.

– Тетушка! Какую тайну ты от меня скрываешь?

Я почувствовал, как она глотнула воздуха (моя голова все еще лежала у нее на плече).

– О чем это ты? Я от тебя ничего не скрываю…

Какое-то мгновение она колебалась, а затем сказала с облегчением:

– Теперь, когда над нами небо, я могу сказать это тебе. К чему скрывать то, что предначертано тебе судьбой?

Я почувствовал холод. Что-то говорило мне, что в тот час решалась моя жизнь.

– Так скажи мне, наконец! Не мучь меня!

Я дрожал всем телом.

– Теперь Спифу́рисы думают, как убить тебя.

– Убить меня?!

– Они хотят рассчитаться за кровь.

– Еще не насытились их души?

– Нет. Испугался?

– Не знаю.

Тетя погладила меня по голове. На глаза мне снова навернулись слезы.

– Значит, они меня убьют?

– Не раньше, чем переступят через мой труп.

– А ты не боишься?

– Мне-то чего бояться? Я стара и всего уже лишилась. Только бы ты жил.

– Я боюсь Смерти.

– И тебе тоже не нужно бояться ее! Когда мы чувствуем ее рядом, только тогда знаем, что в жизни значимо, а что ничего не стоит. Смерть держит светоч и светит нам.

– Ты же говорила, что она приходит с косой.

– Так она приходит вершить свою жатву. А до того часа Смерть сияет, как Солнце.