– Приготовлю невольничью стряпню (имелся в виду сборный суп из самых разных продуктов) и отнесем его пленным, – сказала мне тетя вечером.

Утром, когда я спустился из своей комнатушки, тетя опорожняла котел, перекладывая его содержимое в два горшка, а затем положила в мешок хлебы. Мы нагрузили Чертополоха и двинулись в путь.

Ночью я два раза просыпался от каких-то громких звуков, доносившихся снизу. Я испугался, решив, что тетя заболела, и тихонько, чтобы она не услышала, приоткрыл люк. Она была одна и разговаривала сама с собой. Спала ли она? Или бодрствовала? Этого я не знал. Разобрать мне удалось только несколько слов, но среди них было имя Венизелоса[21] и Старого Бога (так его называли).

В тот день я не находил себе покоя, пока не выведал, что она о них говорила.

– Ах, сынок, он является мне во сне мучить меня. «Как ты можешь есть и спать, зная, что братья твои пребывают в неволе? В Эпире, на Додеканнесе, в Малой Азии греки все еще в оковах. – Я – мать, а ты – политик, общего языка нам не найти. – Хороший политик добьется, чтобы вы, матери, в один прекрасный день сказали: «Благословен час, когда я родила сыновей!». – Это мы уже видели после 1912 года: плоды вы взяли, а про дерево забыли. Я знаю матерей, которые потеряли сыновей и теперь просят милостыню, чтобы выжить. – Государство наше бедное, но нация наша великая. Не вините меня за все промахи. – Одно я видела: одни копали землю и ухаживали за деревьями, а другие пили и пьянели. – Нет, не говори про меня такое, кира-Русаки! Я – один из вас. – Я не знаю тебя: в глазах у меня помутнело. – Я знаю, что пришел в недобрый час. Однако я слышал, как ты говоришь, что только Аркади было праведной войной. – А чего ж ты еще хотел? Услышать доброе слово от матери, испившей яду? – Меня ведь тоже поят соком олеандра. А ты как думала? – Ты – мужчина. Ты стремишься туда, где гром и молния. А я – женщина. Я иду своим путем и не вижу дальше носков моих башмаков. – И это говоришь ты, кира-Русаки, пожелавшая увидеть невидимое? – Речь обо мне: я говорю о матерях…».

Мы шли пешком за Чертополохом среди зноя, изводившего поле. Дорога, по которой пыль поднималась до колена, была пустынна. Не было видно никого, за исключением нескольких стариков и детей, молотивших зерно на токах: голоса их изредка доносились до нас. Они заставляли трудиться волов, стараясь сами изо всех сил: ушедшие на войну мужчины теперь, когда работа без них не спорилась, стали еще дороже. Попадавшиеся изредка молодые парни были калеками по воле Божьей.

В тот день тетя не жаловалась: на это у нее уже не было сил. Только раз, увидав старика, сидевшего, словно груда костей, на бороне, она сказала:

– Совсем захирела наша деревня: улетели из нее птицы, остались только вороны да галки.

Мысли ее были устремлены к пленным, которых держали в наших местах. Любовь к собственному ребенку была перенесена на них.

– О чем ты говорила со Старым Богом?

– Тебе об этом я рассказать не могу.

Она немного подумала, а затем сказала:

– А впрочем, скажу, чтобы и ты не впал в такой же грех. Поскольку его милости про все известно, я призналась, что в глубине души пожелала смерти Михалису, сыну Спифурены… Совершила я такой грех! Хорошо еще, что на больший грех сил у меня не хватило…

– Должно быть, пожурил тебя Старый Бог…

– Нет, журить меня он не стал. Ни слова не сказал, только поглядел сурово. Однако то, что должен был он сказать, он вложил мне же в уста. Потому-то я и убивалась так долго: избавляла душу от тяжести, а ты стоял рядом и слушал.

– Ты знала, что я стоял рядом?

– Ты же сам спросил меня про громкие стоны… Когда я снова уснула, его милость послала мне сон, чтобы помучить меня… К нашим берегам – вот как раз сюда, где мы с тобой сейчас проходим! – приплыла Смерть на корабле, заполненном мужчинами из нашей деревни, которых она скосила на чужбине. Крикнула Смерть в рупор, что выгрузит их на берег для продажи, но когда мы, матери, собрались на берегу, Смерть подняла паруса и увезла их в край, откуда нет возврата…

Некоторое время мы шли, не обмолвившись ни словом. Оба мы еле передвигали ноги, совсем выбившись из сил от долгой ходьбы.

– Тетя, а ты боишься Бога?

– Кто ж Его не боится? Северный Ветер, самый сильный из ветров, как-то раз заявил дерзко в своем хрустальном дворце, что не боится никого. Дворец его стоял на самой высокой вершине и был сооружен из хрусталя и снега. Тогда Бог послал к нему Южный Ветер, который дул потихоньку, пока дворец не растаял совсем, так что остались только слезы Северного Ветра, текущие по равнине, словно река…

– А что ты говоришь Богу, когда знаешь, что Он разгневан?

– «Если я – твое создание, прости меня, Боже». Вот что говорю я Его милости.

Мы прошагали еще некоторое время, а конца пути все не было.

– Давай чуточку передохнем, тетушка.

– Что, устал? Я в твои годы пела, когда поднималась в гору.

Тем не менее, она крикнула Чертополоху, и тот остановился у рожкового дерева, словно знал, что нужно делать.

Тетя сорвала несколько зеленых плодов и по одному поднесла их мулу к пасти. Затем она проверила, хорошо ли закупорены оба горшка, и, подойдя, уселась рядом со мной.

– Эх, Йоргакис, совсем одолела меня кручина! Когда я забирала тебя из города, то наобещала всяческих удовольствий, а теперь вижу, что ты со мной беды не оберешься.

– Ничего такого ты не говорила.

– Нет, говорила. Не знала я, что готовила мне Судьба. А теперь и тебе приходится расхлебывать ее стряпню: змей на молочке из смокв!

Мне хотелось и смеяться и плакать. Несмотря на все пережитые рядом с ней страсти, я чувствовал, что живу. И даже сегодня, если бы я сказал, что другая жизнь нравилась мне больше, чем та, это было бы ложью. Уже при одном воспоминании о той жизни тепло переливается у меня в жилах, и все мое существо воспламеняется.

Тетя вынула из мешочка сушеный хлеб и протянула мне.

– А ты, тетя, не хочешь?

– Кушай. Я пощусь… Когда несешь еду беднякам, нужно, чтобы уста твои были чисты, как у священника, дающего причастие.

– Тогда я тоже есть не стану.

– Выпей воды. Это не повредит.

Пленных мы увидели раньше, чем ожидали. Проложенная ими дорога сократила расстояние между ними и деревней. Один из них, говоривший на нашем языке, подошел к нам.

– Я принесла еду твоим товарищам, – сказала тетя. – Еда скромная, потому что я бедная, зато приготовлена от чистого сердца… Кормят-то вас регулярно? Как вы живете?

– Не спрашивай, как мы живем, спроси лучше, как мы умираем, – ответил болгарин.

Тетя страшно побледнела.

– А вы сами как поживаете? – спросил пленный.

– Как Бог положит. Бедность нас поддерживает.

Подошли еще двое или трое пленных, взяли у нас горшки и мешочек и пошли к закипавшему котлу. Чуть погодя ударили железом по деревянному билу.

Тетя удержала меня за руку.

– Не нужно подходить к ним близко. Теперь время их обеда…. Я им и кусок мыла принесла…

Тетя смиренным взглядом смотрела, как они проходили перед нами мрачные и угрюмые.

– Сколько одежды остается неношеной, сколько христиан остаются раздетыми!

Они были в лохмотьях, грязные, а бороды у них ниспадали на грудь, словно лохмотья паутины. Чуть поодаль от этой массы сидели несколько человек, тоже пленные, явно не умевшие работать ни молотом, ни киркой.

– Это – их офицеры, – сказала тетя и скривилась. – Только и умеют, что воевать. Никакого другого ремесла, кроме войны, не знают! Смотри, как они отличаются от других, хоть и того же племени! Если приглядеться к тем, что дробят щебенку, пристальнее, увидишь там еще землю их полей. Они – такие же крестьяне, как и мы. А эти смердят кровью. Им без кровопролития нельзя! Привычки у них, как у тигра: коль раз попробовали человечины, другого мяса есть не станут.

Хорошие пленные кончили обедать. Мы видели, как они крестятся. Из их массы поднялся человек, который запел песню, которая показалась мне похожей на тропарь. Его приятный голос переливался в горле, проникая мне глубоко в душу. Должно быть, такое же воздействие этот голос оказывал и на его товарищей, потому что те, оставаясь на своих местах, подхватили мелодию и пропели песню в один голос, как хор с певчим во время службы. Никогда не случалось мне слышать столь глубоких голосов. Они показались мне грохочущими облаками, которые пронзает, словно меч, солнечный луч, а другие лучи окаймляют их своим светом. Это была небесная песнь, вернее гимн, посылаемый в небеса страждущими, – мольба и вместе с тем благодарение, отпевание и вместе с тем восхваление.

Тетя нагрузила Чертополоха пустыми горшками. Я увидел, что руки ее не могут найти седельной подпруги, потому что глаза ей застилали слезы.

– До свиданья, молодцы! Я скоро приеду снова.

– Доброго пути! – пожелал нам болгарин, знавший греческий.

А множество других отозвались рокочущим словом, которое, вне всякого сомнения, означало «спасибо».

Мы отправились в обратный путь. Дул легкий ветерок: на море поднялся полуденный бриз. Мы срезали путь по более короткой дороге, поскольку теперь мул шел налегке, и вскоре оказались на плато, где находился обнесенный стеной обширный земельный участок. Вокруг стены густыми зарослями разрослась жимолость, и вся местность была полна ее благоухания.

Тетя взяла Чертополоха за узду и привязала к сухой маслине.

– Посидим здесь немного. Ветер дует нам в лицо, так подышим этими запахами.

Она развязала мешочек и добавила:

– Пришло время и нам поесть сушеного хлеба.