Накануне святого Иоанна Солнцеворотного, которого называют так потому, что солнце начинает тогда поворачивать, а дни убывать, вечером рвут листья смоковницы и оставляют их на черепице крыш. Если наутро лист останется свежим, это добрый знак. Но если лист увянет, тот, кто положил его, умрет в следующем году. А когда солнце вышивает в этот день образы, удача будет тому, кто увидит тень свою длинной, а горе тому, кто увидит ее короткой и без головы…

Тетя погадала себе на смоковном листе и на рассвете увидела, что лист увял. Посмотрела она на свою тень и увидела, что та короткая и усеченная. Она рассказала это подругам и призвала их в свидетели:

– Дай, Боже, чтобы знамение исполнилось! Пусть я расплачусь своей кровью, только бы мой сын остался жив…

На следующую ночь она видела дурной сон. Летучая мышь, черная и огромная, словно один из тех ковров, которые развешивает сушиться красильщик, висла, уцепившись задними лапами за притолоку двери, касаясь головой порога. «Как же мне войти в дом? Там у меня горшок сгорит!» – подумала тетя. А когда она попробовала приблизиться, то увидела, что летучая мышь держит на себе двух своих детенышей. Казалась, будто она спит. «А может быть, прикидывается дохлой?». Тетя наклонилась, чтобы узнать, дышит ли она, и тогда разглядела, что это была Спифурена. А два детеныша были Илиас, сын Спифурены, и Левтерис, ее собственный.

Что мог означать этот сон? Летучая мышь была жива: это было ясно по ее дыханию, хотя и настолько слабому, что ее можно было принять за мертвую. А детенышей жизнь уже покинула, они не дышали: тетя трижды сосчитала до ста, но их кожа так и не шевельнулась.

На следующий день после полудня, когда я сидел во дворе и вырезал узор на палочке, тетя сказала:

– Йоргакис, сходи к фонтану. Может быть, узнаешь что-нибудь. Послушай, не забрали ли Михалиса, сына Спифурены, на фронт.

Вот что ее заботило. До того мы знали, что Михалис, брат убитого, находился в учебном батальоне в Рефимно, где он проходил выучку вместе с другими новобранцами. Однако вскоре должен был настать день, когда его пошлют «туда», где находился и наш Левтерис.

«Фонтаном», к которому посылала меня тетя, была сельская площадь, где каждый вечер встречались крестьяне. В кофейне Манусоса, куда я пришел, две группы уже сидели у двери и играли в карты. Я ходил туда и раньше. Пусть это не покажется вам странным: детям разрешалось находиться рядом со взрослыми – как на церковном дворе, так и в кофейне – и принимать участие в их разговорах. Разве что им не разрешалось садиться на стул, и поэтому они либо стояли с краю, либо сидели на длинной скамье.

Пока разговоры еще не начались, я уставился в стену и принялся разглядывать картины, покрытые стеклами, которые были густо изгажены мухами. На одной из картин был представлен дикого вида мужичина, который лежал на койке в больничной палате, выставив из-под простыни распухшую ногу. Миловидная, как ангел, сестра милосердия с красным крестом на рукаве склонилась, чтобы наложить ему повязку, а мужичина схватил ее руками за горло и душил, словно воробья. Под картиной была надпись: «Неблагодарность болгарского пленного». На другой картине было изображено взятие Салоник королем Константином. Исполинский всадник на огромном коне крушил мечом стены города, обращая их в развалины. Мириады муравьев, одетых в хаки, копошились под конским брюхом и устремлялись в город через проломы. Вместо надписи здесь была дата: «26 октября 1912 года». На следующей картине были представлены два человека, принадлежащие разным расам: один был пухленький, белый и сытый, и перед ним находились какие-то мешочки, набитые доверху монетами, тогда как другой был смуглый, худощавый, уродливый, а вокруг него бегало множество мышей. Надписи под картиной гласили: «Продающий за наличные. Продающий в кредит». На стене висела еще одна картина, которая была связана с нынешней войной, что было видно по не успевшим выцвести от времени краскам. На нижнем из двух уровней, на которые была разделена картина, разъяренный военный в зеленой форме и с усами, как сверла, держал в ладонях земной шар и бил его, словно арбуз, о шишак железной каски. На верхнем уровне были представлены в ряд три лица, смотревшие на зрителя через круглые окошки, которые напоминали карманные зеркальца. Надпись гласила: «Триумвират рушит планы кайзера на Балканах».

Должно быть, я забылся, рассматривая картины, поскольку, оторвав от них взгляд, я увидел, что кофейня уже битком набита. Какой-то грамотей читал газету. Я прислушался, надеясь узнать что-нибудь об учебном батальоне.

«… Английский флот контролирует Эгейское море из конца в конец…».

– Что это за море? На котором пасутся козы?[19] – с детской наивностью спросил кто-то.

– Это море от Каллиполя до Эврипа[20].

– Это наше море?

– Наше.

– Тогда что же в нем делает английская армада?

– Проснись! Или ты не слыхал еще, что мы в этой войне – союзники англичан?

– Нет, не слыхал. Третьего дня кто-то говорил, что мы за немцев.

– Тот, кто говорит такое, – предатель! Таких убивать надо! Кто это говорил?

– Думаешь, я помню?

Эти разговоры мне были совсем неинтересны. Я вышел во двор. Собравшиеся здесь мужчины, хотя и были уже стариками, наблюдали за девушками, которые шли к фонтану за водой. И не было такой, вслед которой не послали бы несколько стихов:

– Дочь я милая твоя,

Пошли за водой меня!

Одна из девушек обернулась и посмотрела на старика.

– Это же моя крестная, разве вы не знаете? – сказал тот.

– Вот мы и говорим: пришел черед старикам, коль молодые парни ушли, – сказал другой.

– Это все – невинные забавы! – ответил первый.

Я понял, что и от них тоже ничего не узнаю. Я направился к фонтану. Передо мной шла какая-то девушка. Она склонилась над чашей фонтана, окунула в него лицо, словно теленок морду, и стала втягивать в себя воду и ртом, и ноздрями. Вода повисла каплями на завитках ее волос. Девушка подняла руку, чтобы вытереть губы, и тогда я узнал ее: это была Алые Губки.

– Ах, это ты? Что ты тут делаешь? – спросила она меня.

– Пришел узнать об учебном батальоне.

– Об учебном батальоне? Здесь, у фонтана?

Я понял, что невольно сказал глупость. Но девушка уже поставила кувшин под струю и забыла обо мне. Я сделал вид, что тоже забыл о ней, сунул руку в деревянный желоб и принялся собирать упавшие туда сверху плоды мирта.

В другой кофейне, у Хромого Григориса, разговор шел о неверных женах.

– … У нас на острове женщины знают только своего мужа. Нас не проведешь!.. Здесь даже птицы переняли наши нравы!.. Была однажды ворона, водившаяся, сволочь, со многими самцами. Всякий раз после таких встреч мылась она в ручье, и муж ее ни о чем не догадывался. Но однажды ручей высох, и запах ее выдал. Тут-то и пришел черед ворона! Схватил он ее когтями и разорвал живьем.

– Так ей и надо! – воскликнули в один голос старики.

Они сидели кругом на каменных выступах, и только те, кто заказал что-нибудь, имели право занимать стул. А заказы они делали потрясающие! При воспоминании об этом хочется и плакать и смеяться. Один велел приготовить ему полчашечки кофе, другой потчевал компанию стаканом газированной воды, разлитой в шесть стаканчиков для раки́! Чтобы принести поднос, который он сам же готовил у прилавка, злополучный Хромой Григорис был вынужден спуститься по трем ступенькам своего заведения, пересечь мостовую из булыжников во всю ее ширину и сервировать на противоположной стороне в тени платанов. Деревянная нога, подаренная ему Отечеством после 1912 года, трещала и стонала, как испорченная повозка.

Однако недостатка в любви к Отечеству у него не было! На стене его кофейни тоже висели предметы, напоминавшие о войнах, которые вела родина, – диплом и две медные медали за Балканские войны, фотография короля Константина в полевой форме и ряд гравюр, изображавших битвы, очевидцем которых был инвалид, – Саранта́поро, Яница́, Биза́ни и уже не помню что еще: все они были густо гарнированы красными перцами – турецкими фесками, которые пытались вылететь за края картины, словно увлекаемые сильным ветром. В кофейне Хромого Григориса висела также картина, потрясшая мое воображение. Речь идет о полногрудой девушке с томным взглядом, распущенными волосами и сигаретой во рту, которую звали «Кносская сигарета». Девушка сама велела написать это имя у себя на поясе. Она не робея сообщала свое имя, а сверху еще и адрес написала: «13, улица Миноса, 13, Гераклейон, Крит…». Блажен спешившийся у двери ее!

Не знаю, видели ли и другие ее в своих снах, как я, но, должно быть, они тоже видели сны, чтобы не прийти в отчаяние от влачимой ими жалкой жизни. Достаточно было увидеть, как они скапливаются в кофейнях, чтобы понять, что Бог бросил этих чад своих на произвол судьбы. В большинстве своем это были оборванцы в износившейся обуви, грязные и небритые. О том, что происходило в окружающем мире, они не ведали. Время от времени их уводили на убой, никогда не говоря при этом, зачем. Они были словно перелетные птицы, собирающиеся каждую осень на черепичных крышах домов и на куполах, ожидая, когда журавль даст им знак подняться в небо. Однако птиц журавль не обманывает: взяв когтями камень, чтобы ветер не сбивал его с пути, он ведет птиц туда, где солнце хлеб выпекает. А людей их вожди сбивают с толку, то соблазняя обманами, то понукая палицей.

Иногда случается, что среди угнетенных оказывается некая тетя Русаки, которая родилась с заботой о людях в душе. Закрывая глаза во время бодрствования, она слышит, как терзают ее людские страдания. Она делает вид, что спит, но сон ее чреват думами о грядущем. Словно добрый дух, бродит она по селам, делает воду сладкой, а дни погожими, разговаривает с лошадями, с животными, со святыми. Только две вещи у нее на уме – жизнь и смерть. Все прочие тяготы обманчивого мира выжгло в ней божественное пламя. Поэтому она может оставаться невозмутимой, когда душа ее принимает чужие страхи, страсти, переживания. Она чужда Церкви за исключением некоторых священников, которые смиренны и не от мира сего, как и она. Власть борется с ней. Общество о ней не знает. Однако именно она и есть соль, не дающая погибнуть Мирозданию. Она – камень, на который становится человек, чтобы увидеть то, что выше его собственной головы. Она есть, как сказал мне, если помните, отец Яннис, «око Божье над творением Его…».

Я все еще находился там, среди крестьян, совсем уже устав от их суеты, когда вокруг воцарилась тишина, пробудившая меня от забвения, как, бывает, крылья мельницы, умолкнув, пробуждают мельника. Послышался щебет птиц, устроившихся на ветвях, чтобы уснуть, и вместе с ним – конский топот, приближавшийся со стороны оврага. Глаза всех обратились туда, словно ожидая узреть некое чудо.

Что за сказочное существо явилось вдруг? Может быть, это был конь святого Георгия, который тоже ударил копытами перед источником, когда святой решил освободить воду и спасти царевну? Или это был конь святого Димитрия, перекусивший зубами Арапа? Нет! Это был конь из нашего мира: грива влачилась до самой мощенной булыжником дороги, копыта били по камням, а из ноздрей летело пламя, пока мальчик, сидевший на спине коня, не снял с него узду, отпустив напиться воды из фонтана.

– Посмотрите на него! Словно из иконы вырвался, – сказал какой-то старик.

Он не желал воспринимать этого коня как животное из нашего мира, которого и сегодня, как и каждый вечер, привели поить из сельского фонтана.

– Воистину ангел! – сказал другой старик.

– Ангел! Разве что без крыльев!

Воображение их разыгралось. Люди уже забыли, кто они и где находятся. Чудо свершалось у них на глазах. Их безрадостная жизнь озарилась вдруг золотым сиянием, непорочный воздух объял их своим свечением.

– Ангел! Ангел! – бормотали старики.

Непорочная красота очистила их глаза, освежила сердца.

Конь поднял голову от фонтана: вода падала каплями из его пасти, ноздри его вздрагивали. Казалось, что он вдруг ударит копытами о землю и тут же взлетит высоко в небо.

Мальчик обнял коня за шею, ловким движением надел узду, а затем стал на край фонтана и прыгнул ему на спину. Конь вскинул ногами, описал, удаляясь, дугу, чтобы мы могли рассмотреть его со всех сторон, и исчез за олеандрами.

Но крестьяне не желали расставаться с конем! Они следовали за ним слухом: как он спустился вниз вдоль ручья, как проскакал по высохшей части реки и резво поднялся на противоположный берег. И вот вдруг он появился над краем пропасти, проскакав по тропинке, которую сам же проложил своими подковами.

Это было воистину видение! Конская спина вздымалась, словно морская волна, на совершенно золотом небе, его грива и хвост разлетались белоснежной пеной. Теперь уже не было слышно ни одного человеческого возгласа: люди утратили дар речи. Все они вытянули шеи, склонили головы, точь-в-точь как конь над фонтаном, и утоляли свою жажду из родника живой воды.

– Добро пожаловать, завсегдатай таверн! – сказала тетя, открывая мне дверь. – Узнал что-нибудь?

А я, забыв уже, для чего меня посылали, бросился ей на шею и поцеловал крест-накрест в обе щеки.

– Я видел ангела!

– И очень хорошо, что видел. Для того человек и создан превыше животных: чтобы видеть невидимое.