Испокон веков, брошенный беспощадной рукой в самые недра земли, придавленный тяжестью земной коры, тяжестью каменных гор и непроницаемых ледяных глыб, лежал я и задыхался.

И не мог задохнуться.

Длинные ноги были отдавлены, грудь сплюснута, застывшие руки недвижимы.

Только дух жил, только мысль работала.

Исполинские узоры чертила в безграничных пространствах, обнимала миры, проникала в заповедные тайны.

Жила.

Засыпала минутами — утомленная, погружалась в бессознательность, и опять оживала — язвящая и проникновенная.

Но тело болело. Физические муки связывали.

И, в один из величайших духовных подъемов, когда мировая тайна казалась обнажившейся, безграничность измеренной, а стихия порабощенной, когда седая борода разбитого гиганта жалкой, вытертой тряпкой болталась в моей руке, и сам он, старый и сгорбленный, с посиневшим, поджарым телом и большим уродливым животом корчился под ударами фантастической плети и жалобно выл о пощаде — мое я отделилось от меня и пошло в мир.

Гордый, огромный человек вышел в мир, вышел из недр земли, чтобы победить небо.

— Подними рычаг — еле звучал ему вслед мой глухой, измученный голос. Подними рычаг.

Но спасительный рычаг был невидим. Тонкая паутиновая проволока скрыта между грубыми материковыми глыбами.

Надо было острыми искусными пальцами раздвинуть сплоченную массу, тонкими щупальцами уловить едва осязаемое.

Щупальцами все той же мысли, мысли паука, мысли искушенного зверя, движущимся комком нервного волокна.

Позвонки сломать, мозг обнажить, отточенным крючком зацепить за нервный узелок и вытянуть его — живой, трепещущий.

О необъяснимое страдание! О радость светлого обретения!

И он шел, шел вперед — неизмеримый человек, мое я.

К силе, к свету, к освобождению.

К небу! Чтобы опрокинуть это заносчивое, это надоевшее небо.

И тело попрежнему болело.

— Подними рычаг!