И пришел.

Дух от плоти человеческой, порождение больного рабьего воображения.

С бурей и грозой соединил свой грозный приход.

Жертвенниками повелел украсить свой путь. Объявил себя царем вселенной. Свободного человека претворил в раба.

И, в порыве дикого фанатизма, ринулись к нему обезумевшие люди.

Безобразной и грязной толпой ринулись.

Испугались радостей жизни и требовали себе муки!...

А за ним следовал третий.

Изможденный, в изорванной багрянице, с ослабевшим под пыткою телом.

Пастушеский посох в руках, маленькая шапочка.

И два глаза.

И кто смотрел в эти глаза, кому удавалось раз взглянуть в них, не уходил из под их влияния.

Они преследовали его сладким и неумолимым кошмаром.

Они обещали ему блаженство, которого до сих пор не испытывал ни один человек, потому что оно лежало вне человеческой природы, потому что дать его не могло ни одно из человеческих чувств.

И за призрачное блаженство, за мираж блаженства, он властно и неизменно требовал отречения от всего человеческого.

Он звал к духовному подвигу, и в средствах осуществления его был целен и безжалостен.

Всякое проявление свободной плоти рассматривалось как соблазн, с которым требовалась самая ожесточенная борьба, хотя бы для этого пришлось отрезать собственную руку, и собственный глаз вырвать из орбиты.

Огненными, кровавыми терниями был уложен путь царственного вождя. Путь к достижению, при посредстве реальной, братской любви, фантастического, неосуществимого царства.

Мечта уничтожала действительность.

Любовь, и не взятая широко — всеобъемлющая мировая любовь, а только ее отдельное проявление, в форме незлобливости людей по отношению друг к другу, сострадательности и милосердия, и то лишь как средство, а не как цель — такой лозунг не мог привести человека к рулю мироздания.

И все-таки массы пошли за ним, за его чарующим призраком, за его умиротворяющим и облагораживающим душу учением.