Жаркий и многолюдный «Золотой абажур» дышит миазмами пьяных тел.

Ларк скользит мимо столика, за которым сидят приезжие – супружеские пары, чьи румяные шелушащиеся лица пышут радостью от похода по морозцу или от полета на продуваемом всеми ветрами зиплдайнинге. Они с натянутыми улыбками оглядываются по сторонам, надеясь выловить офциантку. Официанток нет. Есть лишь Бет Два. Охватившее чужаков очарование постепенно улетучивается, и атмосфера понемногу становится унылой.

Музыкальный автомат, такой же замшелый, как и толпящиеся в углу бара старожилы, мурлычет какую-то мелодию в стиле поп-кантри о «Джинсах моего бойфренда» – Ларк слышал ее не меньше семи миллионов раз. Здешние подборки – капсула времени десятилетней давности: Бет Два была тогда весьма амбициозна и записала кучу компакт-дисков с большим количеством мелодий, пометив каждый надписью от руки, – потом их так никто и не заменил.

Ларк проходит через строй друзей и соседей, мужественно выдерживая кивки, похлопывания по спине, подмигивания, пьяные приветственные возгласы. Внутри царит холод – ледяная нервная депрессия, грозящая перерасти в паралич. Бетси называет нечто подобное «творческим затыком» – эти дни оцепенения и бездействия с вечным ожиданием какого-то прорыва, который потребует огромных усилий. Но, по крайней мере, сегодня вечером он знает свою цель – она запечатлена в книге, спрятанной во внутреннем кармане его куртки. Он знает, что должен сделать. И знает, что катастрофически опаздывает.

Глаза Бетси запечатлелись в его памяти, он видит их перед собой, они словно парят в зеркале над длинной стойкой бара, как глаза Ти Джея Эклберга*, висящие над безотрадной землей, над стелющимися клубами серой пыли в «Гэтсби». Он представляет это наяву, потому что некогда украденное Ларком из средней школы Уоффорд-Фоллс издание в мягкой обложке украшено именно такими мультяшными глазами.

– Блудный сын! – приветствует его Крупп, широко распахнув глаза.

– Ха! – Стоящий по ту сторону бара Энджело хлопает ладонью, а Джерри хмурится.

– Бетани Вторая! – размахивает руками Крупп. – Лучший напиток из солода и хмеля для проживающего здесь творца, por favor[12]!

Ларк ударяется бедром о стойку бара и опирается локтем, чтобы устоять на ногах.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Смотри, что у меня есть. – Крупп расставляет ноги и тяжело втискивает свое разболтанное тело в пространство перед баром. Пытается что-то вытащить. Ларк краем глаза замечает, что Бет Два стоит у кранов.

– Ничего не надо, Бет, – отмахивается он.

Она опускает почти заполненную кружку:

– А я уже наливаю.

– У тебя есть кофе?

Бет Два что-то заподозривает. Она прищуривается, и на лоб спадает короткая серая прядь волос.

– Ты же завязал.

– Дьявольские бобы! – выкрикивает Крупп, в руках у него стеклянная банка. – Мы немедленно обратимся к твоему трагическому кофеиновому рецидиву, но прежде ты взглянешь на это!

Бет Два переводит взгляд с Круппа на Ларка и обратно. Серьги-обручи качаются в ушах.

– Выдастся секунда, поставлю кофейник.

– Подсунь ему без кофеина, – смеется Крупп, а затем одаривает Ларка влажной ухмылкой. Перед ним пустой кувшин с прилипшей к стенкам пеной, напоминающей клочковатую старческую бороду. – Вот что у меня есть! – Он жестом гида, ведущего туристов, указывает на банку. Стекло помутнело от возраста. Ко дну прилипли дохлые мухи.

Ларк тупо смотрит в ответ. Он так крепко сжимает спрятанную под курткой книгу, что костяшки пальцев побелели.

– Банка из-под Red Vine из кондитерской, – наконец говорит Крупп, в конце фразы явно слышится невысказанное «придурок». – С днем рождения тебя!

– Мне действительно нужно с тобой поговорить, понимаешь? – Он понижает голос, стараясь, чтоб его слова слились с шумом толпы. Кто-то говорит: «Купи мне лотерейный билет, за два доллара». Ларк осознает, что у него в кармане телефон. А если Гамли может через него прослушивать? Его стоит выкинуть, но мобильник – единственная веревочка, ведущая к Бетси. Что, если он пропустит новое видео или новые инструкции? Необходимость сохранять эту тоненькую нить, слившаяся с чувством отвращения, и загнала его в зону творческого затыка.

– Я звонил тебе шестнадцать раз, – говорит Крупп. – Что тебе мешало поговорить? Но! Все течет, все меняется, как вода под мостом Джорджа Клинтона. Ты здесь, тебе нужно кое-что наверстать, но нет ничего, чего ты не мог бы достичь, если приложишь к этому свои усилия и возможности своей печени. – Он указывает на пустой стул рядом: – Тебя ждет твоя колесница.

Ларк представляет, как распахивает Псалтирь прямо здесь, на стойке бара, и, надрывая горло, перекрикивает эту проклятую незатыкающуюся песню, пытаясь вкратце объяснить Круппу, что происходит. Вот он толкает локтем стакан, страницы, спрятанные под сухой, как луковая шелуха, обложкой восемнадцатого века безвозвратно испорчены… Доклад Гамли о произошедшем… «Собака съела мою домашнюю работу…»

Ларк вновь задумывается, стоит ли ему пытаться заручиться поддержкой Круппа. Гамли потребовал ничего не говорить полиции, но о друзьях не было сказано ни слова. То есть Ларк будет действовать в зоне полудозволенности. По крайней мере, он на это надеется, потому что в одиночку у него ничего не получится.

– Ларк. – Крупп хлопает ладонью по табуретке. – Ты надо мной просто навис. И пугаешь всех своим поведением. Смотри, все порядочные налогоплательщики уже ломанулись к выходу, а Бет Два звонит Джони Лу. Скоро сюда ворвется придурок Хэнк с пистолетами наперевес.

Подхватив кувшин двумя руками, Крупп вливает в себя остатки из него и со стуком возвращает сосуд на стойку. Наклоняется вперед, машет рукой Бет Два, которая, раздраженно косясь на выпивох, смешивает коктейли старикам.

Ларк оглядывается по сторонам:

– Мы можем отсесть в сторону?

– Спросил агент по подбору актеров для «Нашего американского кузена» в тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году.

Ларк непонимающе смотрит на него.

– Джон Уилкс[13], – говорит Крупп. – Почитай книгу. Господи, что с тобой сегодня творится? Эй, я нашел свою зажигалку. Знаешь, где она была?

– У тебя в заднице? – Окруженный пахнущим манго облаком Йен, владелец «Пряжи и чаев Клементины», протискивается мимо них к мишени для дартса.

– Ага! – Крупп смотрит на Ларка со зловещей честностью. – У меня в заднице.

Ларк указывает на свободный столик, заваленный пустыми бутылками:

– Туда. – Над столом криво висит реклама пивоварни Стро.

Крупп поворачивается, окидывая стенд хмурым взглядом.

– Ты можешь просто сказать мне, что происходит? – Вздрогнув, он обхватывает себя за плечи. – Ты странно себя ведешь. Ты даже банке не обрадовался. А я ее для тебя принес.

– Там тебе все расскажу.

– Почему там? Мы уже пришли на место.

Бет Два подходит к ним с дымящейся кружкой.

– За счет заведения.

– Вот так и начинается всякое дерьмо, – почти умоляюще продлолжает Крупп. – Нам туда не надо. Там настоящая Сибирь.

Ларк берет кружку и направляется к кабинке. Крупп раздраженно рычит, но все же идет за ним. Ларк отодвигает в сторону брошенную кем-то толстовку и садится на диван. Крупп ставит банку, в которой когда-то лежали конфеты, на стол и пододвигает шаткую скамейку поближе. Усаживается на нее и старательно ерзает на сиденье, изображая, как ему неудобно.

– Раньше что, люди были меньше?

Ларк всматривается в толпу. Туристы наконец сообразили отправить к барной стойке одного из своих. Йен с рыком бросает дротик и тычет пальцем в доску, на которой ведется подсчет очков, а затем рисует пальцем в воздухе крестик. Мелькают размытые брюки цвета хаки, одежда, застегнутая на все пуговицы – у Ларка колотится сердце, – но это всего лишь адвокат по разводам, чья вывеска висит на Мейн-стрит, сколько Ларк себя помнит.

– От тебя словно что-то странное идет, дружище, – гнусавит Крупп.

Ларк переводит на него взгляд.

– Они забрали Бетси, – говорит он. Эти слова практически не слышны из-за ужасной ямайской музыки, несущейся от автомата, – ее тоже когда-то отобрала Бет Два.

Крупп моргает и, не зная, что делать с руками, складывает их поверх стола, а затем убирает, пряча под столешницу.

Ларк представляет Гамли, сидящего в заставленном мониторами бункере, и какой-нибудь технический помощник старательно отфильтровывает все звуки, несущиеся из «Золотого абажура».

Выдели этот голос.

Усиль.

– Хм, – говорит Крупп, – что?

Ларк сглатывает и заставляет себя продолжать:

– Мне нужно с кем-нибудь поговорить. Я просто сидел там один, в доме, думал и понял, что больше не могу. Поэтому я пришел сюда.

– Ладно, ладно, – говорит Крупп, в голосе слышится беспокойство. – Я понял тебя. Вернемся чуть-чуть назад. Что случилось с Бетси?

Ларк делает глубокий вдох. Затем наклоняется вперед и рассказывает о событиях сегодняшнего дня более или менее по порядку: за́мок в горах, Брандт Гамли, видео на iPad, безвольная, неподвижная сестра, невыполнимое задание работодателей Гамли – и этот странный Псалтирь, руководство к действию, обтянутое в кожу.

Взгляд Круппа прикован к лицу Ларка. Рука тянется ко рту, пальцы теребят нижнюю губу. Ларк, не говоря ни слова, достает из кармана «Увраж безмолвных Гимнов Нового Мира», смахивает в сторону пустые упаковки и подталкивает книгу по столешнице к Круппу.

– Ни за что, – говорит Крупп.

Ларк сдувает пар, идущий от кружки, и отхлебывает горячий кофе. Горький черный кофе, который ему всегда так нравился. Крепкий и густой.

– Ты надо мной издеваешься.

Ларк качает головой:

– Они похитили ее, Крупп. Я видел, как эти мудаки вытаскивали ее из дома. И потом они прислали мне это.

Он показывает Круппу два видеоклипа на своем телефоне. Бетси, стоящая на коленях – в такой кажущейся невинной позе – в темном, похожем на пещеру помещении. Нечеловечески стремительное приближение. Глаза Бетси открываются.

– Господи Иисусе… – Рука Круппа поднимается из-под стола, в ладони нервно дрожит зажигалка Zippo. – Этого не может быть!

– Но так и есть.

– Ты знаешь, я последний человек, который когда-либо предложил бы тебе пойти в полицию, но сейчас ты обязан их вызвать.

Ларк качает головой:

– Гамли сказал, никаких полицейских. Он весьма конкретно это сказал.

– Я говорю не о засранце Хэнке и местных легавых. Я говорю о полиции штата. ФБР. Министерстве юстиции. Антитерроре. Эти люди, которые на тебя вышли, похожи… не знаю… на каких-нибудь последователей «Ветви Давидовой»[14].

– Единственное, что я могу сделать, чтобы вернуть ее, вот это. – Ларк постукивает ногтем по книге. Когда кончик его пальца касается этой замши, этой шкуры, покрытой нежным персиковым пушком, у него кружится голова.

Пусть у Круппа и нет никаких оснований не доверять Ларку и пусть тот сейчас и показывает ему реально существующую книгу, приятель ведет себя так, словно уверен, что его решили разыграть.

Крупп медленно открывает книгу.

Кофеин обычно действует на Ларка очень быстро, и полчашки черного кофе заставляют его мозг работать на пределе возможностей. Взгляд автоматически отмечает, как кто-то из команды Йена стирает цифры на доске со счетом игры, а Йен в шутку бросает приятелю дротик в затылок. Вот в бар заходит Джейми-Линн, одетая в пожарную форму цвета томатного супа. Вот Бет пялится на строителей, решивших занять места, которые уже много лет по умолчанию зарезервированы за Ларком и Круппом.

– Что, черт возьми, значит «Беомолвных»? – наконец говорит Крупп.

– Безмолвных, – объясняет Ларк. – Эти странные «О» на самом деле читаются как «З». Такое написание придумали в восемнадцатом веке. Я помню это со времен, когда Бетси была в фазе Уильяма Блейка*.

– Сведениями о расположении?

Ларк пожимает плечами. Музыкальный автомат наигрывает что-то из той эпохи, когда Бет Два была недолго одержима Dire Straits. Все идет какими-то циклами, – думает он, делая глоток кофе.

– Срань господня. – Крупп разглядывает титульный лист. Ларк наблюдает, как палец Круппа скользит по нижней трети страницы, следуя по многочисленным абстрактным линиям, которые Ларк принял за бессмысленный узор, двигаясь по какому-то лабиринтообразному рисунку, который сам Ларк едва заметил. – Ты забыл о главном, – говорит Крупп. Он касается центра изображения, где линии сливаются в буквы, которые Ларк до сих пор не замечал. – Мариус ван Лиман. – Голос Круппа понижается до благоговейного, изумленного шепота. Он поднимает глаза и встречается взглядом с Ларком. – Это написал Мариус, гребаный, ван Лиман. – Он качает головой. – Мариус ван, гребаный, Лиман. Хотя нет, это тоже неправильно звучит. Слово гребаный трудно втискивается рядом с ван. Короче, Мариус ван Лиман.

– Я понятия не имею, кто это.

Крупп хмурится:

– Приятель, брось.

Ларк пожимает плечами:

– Расскажи мне, Крупп.

Крупп делает вид, что он раздражен:

– Кто основал Уоффорд-Фоллс?

– Точно не вспомню.

– Ну, кем были эти люди?

– Оу… Голландцами вроде?

– Боже мой, Ларк, как ты вообще получил на уроке мисс Ренер по истории оценку выше, чем я? У тебя ведь было восемьдесят четыре балла!

– Ты не можешь просто сказать, кто такой Мариус ван Лиман?

– Это были не просто голландцы. Их ведь тогда было много разных, да? А еще их тогда преследовали по религиозным убеждениям, потому что они надеялись, что здесь будет их новая родина. Смысл в том, что каким бы странным дерьмом ты ни увлекался, ты можешь основать здесь церковь, объявить ее реформисткой и наблюдать, как ваше маленькое поселение растет, как SimCity. Кому-то нравится крещение, кому-то нет. Это всего лишь процедурные различия. Живи и давай жить другим. И Уоффорд-Фоллс ничем не отличается, тут есть свои анабаптисты, какие-то кальвинисты, несколько видов католиков. Но все они, как ни крути, были разными версиями христиан. Мрачных, осуждающих друг друга ублюдков. Даже их свобода вероисповедания не распространялась настолько далеко, чтобы принять на своих городских собраниях кучку голландских сатанистов. Терпимость тоже имеет свои пределы, верно? А теперь вернемся к Мариусу ван Лиману. Это был крутой художник из Старого Света. Поначалу его довольно-таки уважали в городе и платили. – Он на миг замолчал. – Ты действительно ничего этого не знаешь?

– Что-то припоминаю.

Где-то в глубине сознания Ларка витает дымка, в которой постепенно воплощается целое художественное направление: массивные полотна, суровая погода, земля, кажущаяся крошечной на фоне неба, люди, кажущиеся крошечными на фоне земли. Работы ван Лимана?

– Однажды, – продолжает Крупп, – его жена убирает навоз в конюшнях, но ее в голову лягает лошадь, и она умирает. Бум! – все меняется. Его работы становятся все страннее и страннее. Он больше не может выполнять заказы. И – раз, – Крупп щелкает пальцами, – он становится городским дурачком. А потом в один прекрасный день просто исчезает. Вместе с двоими детьми. Просто пропадает. Добрые христиане Уоффорд-Фоллс испытывают некоторое облегчение от его исчезновения, но потом от каких-то охотников приходит известие, что он скрывается в горах к западу отсюда. Ну, раз от него нет никакого вреда, это не страшно. На несколько лет все застывает в неизменном виде, пока в город не приходит известие, что он создает новое сообщество. Несколько десятков человек, колония коллег-художников. Кажется, что это зеркало местных голландских поселений для приезжающих в Новый Свет людей, спасающихся от религиозных преследований – за исключением того, что новый мир ван Лимана, его колония вольных художников, находится прямо здесь, в горах, а не за Атлантикой. И получается, что в этой долине слишком мало места для двух богобоязненных поселений. По городу поползли слухи о сатанистах. Ван Лиман приносит в жертву коз, а может, даже и младенцев – для создания своих картин. Мешает краски на крови девственниц. Языческие алтари, оргии с сатирами и тому подобная чушь. Поэтому, естественно, горожане не могли смириться с оккультным дерьмом, сводящим на нет все их шансы на прекрасную загробную жизнь.

Ларк косится на книгу:

– Кажется, я знаю, чем это закончится.

– Я думаю, одновременно ты догадываешься, что в этой истории не будет внезапного поворота сюжета: отряд добрых христиан под покровом темноты вторгается в колонию ван Лимана, тащит художника к скалам на окраине города, у водопада вздергивает его на виселице, произносит кучу молитв и дожидается, пока лопнет веревка, на которой он повешен. Ведь не стоит рисковать.

Ларк прекрасно их понимает.

– У какого водопада? В Уоффорде[15] нет водопада, как бы ни звучало название города.

– Легенда гласит, что водопад пересох как раз в тот момент, когда у ван Лимана хрустнула шея.

– Это просто чушь собачья.

– Не стреляйте в пианиста! Такова легенда.

Крупп переворачивает страницу. Ларк вспоминает, что для Гудзонской школы было свойственно изображать высокое небо, нетронутые людской рукой пейзажи, крошечных человечков. И ван Лиман, безусловно, не был ее частью, иначе Ларк бы это запомнил – да и лесные беглецы наверняка претендовали на собственное художественное движение. Так что же это была за колония художников, затерявшаяся в Катскиллских горах, и почему они оказались стерты из истории?

Ларк размышляет, сколько же в рассказах Круппа деревенских выдумок, столь же реальных, как история о водопаде, пересохшем в тот момент, когда оборвалась веревка с телом ван Лимана, и вспоминает, что Крупп и раньше был склонен к вере во всякий фольклор. Приятель как-то отказался даже просто ноги помочить в озере Колгейт, потому что где-то услышал об обитающем в нем Колгейтском Давильщике – диковинном водном криптиде.

– «Бессонница», – пробегая взглядом графику, читает вслух Крупп. Наконец он поднимает глаза: – Ты должен сделать именно это?

– Это только первая часть. Листай дальше.

Крупп просматривает «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса» и переходит к третьему, последнему разделу.

– «Бог Петли», – читает он вслух. Ларк видит, как на узком лице его друга появляется тень недоверия. Он поднимает взгляд, уставившись глубоко посаженными глазами на Ларка. – Мы не можем этого сделать.

Ларк безмерно благодарен Круппу за то, что он произнес это самое «мы» как нечто само собой разумеющееся. Крупп… Старинный друг, вечно находящийся в подавленном состоянии духа, расстраивающийся даже из-за простого дурного сна.

Взгляд падает на банку, стоящую подле рекламы пива. Что там за красное пятно на дне – остаток конфеты? Над дверью звенит серебряный колокольчик. Звук, от которого в голову вновь приходят воспоминания о сладостях. Эта грязная стеклянная банка запросто переносит Круппа и Ларка в прошлое.

– Мы должны, – говорит Ларк.

– Должен быть другой способ.

– Это обмен, – поясняет Ларк. – Я делаю, что они хотят, Бетси возвращается домой.

Крупп закрывает книгу, откидывается назад, насколько позволяет спинка сиденья.

– Даже если мы просто попытаемся раздобыть все нужные нам материалы, это очень быстро привлечет к нам ненужное внимание. А под вниманием я понимаю арест. Или выстрел в лицо.

– Начнем с самого начала, – говорит Ларк. Он осушает кружку и чувствует, как творческий затык начинает проходить. По спине бегут мурашки. Он сгибает пальцы, сжимает и разжимает кулаки. Работа с материалами – поиск и сопоставление. Подбор композиции – сначала это, затем то. Щелчок, слышимый лишь тебе, когда все занимает свое место. – Вот, – продолжает он, берет книгу и возвращается к «Бессоннице». – Смотри. – Он проводит пальцем по основанию первого чертежа.

Крупп наклоняется, разглядывая тонкие линии и мелкий шрифт.

– Корсет на китовом усе?

– Думаю, нам просто придется подобрать нечто похожее.

– А что за херня понимается под «Твердым жиром»? – Крупп делает паузу. – И ты уже знаешь, куда мы наведаемся в самом начале.

– К Мародеру.

Крупп трет глаза:

– Меня это выбивает из колеи.

– Давай обойдемся без этого, Крупп. Сейчас не время.

– Мне нужно отдохнуть. Дай мне всего пять минут.

– Ты никогда не укладываешься в пять… Крупп?

Крупп складывает руки на исцарапанной столешнице и мягко опускает на них голову, как ребенок, решивший вздремнуть. Затем он закрывает глаза.

– Черт побери, – вздыхает Ларк.

За прошедшие годы это поведение Круппа называлось по-разному. Выключение. Обработка информации. Перезагрузка. Учитывая, что в первый раз подобное случилось в компьютерном классе начальной школы Джеймса А. Гарфилда, это вполне обоснованно. Ларк вспоминает, как им было лет девять, когда они сидели перед экраном, играя в «Орегонскую тропу», и Крупп так волновался, уставившись в экран и не зная, что делать, как будто жизнь и будущее его семьи действительно сейчас стояли на карте. Как будто от того, какое он решение сейчас примет, зависит жизнь последующих поколений Круппов, их процветание в долине Уилламетт или погибель.

Законопатить фургон и переплыть на нем реку? Или попытаться перейти ее вброд? Или сесть на паром? Или подождать, не улучшатся ли условия?

Крупп тогда застыл со странной кривоватой ухмылкой на лице, занеся руки над клавиатурой. Ларк отчаянно махал ладонью перед его глазами. Земля вызывает Круппа!

Ларк помнит, с каким изумлением он увидел, как веки Круппа опустились, а руки вяло опустились на клавиши, покрытые крошками от «Читоса». Чувак, ты что, засыпаешь?

Река из пикселей, которую так и не суждено пересечь…

Недавно Крупп обозвал свои приступы нарколепсии «переформатированием жесткого диска». Ларк научился закрывать на это самое переформатирование глаза, но сейчас на это нет времени. Он толкает Круппа в плечо и понимает – неизвестно, что произойдет, если сейчас его насильно разбудить. Ларк заставляет себя успокоиться. Крупп не шевелится. Ларк вытаскивает книгу у него из-под рук, и в тот момент, когда из открытого рта Круппа доносится визгливый поросячий храп, музыкальный автомат умолкает. Выпивохи «Абажура» странно затихают. Ларк поворачивает голову как раз в тот момент, когда Бет Два, проворная и быстрая, забирается на стойку, а затем обводит намекающим взглядом весь зал и вскидывает руки как дирижер.

– С днем рожденья теееебяяяяя! – хором запевают все.

– Черт, – говорит Ларк: Бет Два смотрит на него сверху вниз, и десяток пьяных взглядов скрещиваются прямо на Ларке. Джейми-Линн поднимает бокал с пивом, как бы произнося тост:

– С днем рождения ТЕБЯЯЯЯЯ!

– Крупп! – Он безжалостно трясет друга за плечо. – Давай, чувак, проснись.

– С днем РОЖДЕНИЯ, дорогой Питер Ларкин… С днем рождения теееееебяяяяяя! – Йэн вытягивает последнюю строчку, как оперный певец, и завершает ее глубоким поклоном.

– Сколько тебе исполнилось? – встревает адвокат по разводам.

Ларку остается только надеяться, что улыбка, которую он изобразил, выглядит застенчиво, и вскидывает ладонь в нерешительном жесте. Пение от этого становится только громче, а Бет Два все так же продолжает дирижировать.

– Крупп! – Ларк перекрикивает, как он надеется, окончание песни, но адвокат по разводам радостно кричит: «И снова!» – и все выпивохи «Абажура» вновь запевают с пьяным ликованием. Ларк чувствует, что на него уставились все соседи. В груди зарождается колючий жар, начинающий ползти вверх по шее. Лицо краснеет. А ведь он всегда боялся, что его будут считать замкнутым, высокомерным типом, уверенным, что он выше всех этих людей. Что они решат, будто Ларк – знаменитый художник, снизошедший до жизни рядом с ними. Или, что еще хуже, ищущий среди них вдохновения.

Как Аша назвала его? «Мой Раушенберг в спецовке».

Он слабо улыбается и энергично трясет Круппа за плечо. По толпе прокатываются аплодисменты и одобрительные возгласы.

– Речь! – кричит из-за мишени Йен.

– Крупп! – Ларк бьет кулаком по костлявому плечу друга. Крупп резко выпрямляется и пустым взглядом смотрит на него. Затем достает из кармана мятую пачку сигарет и зажигалку, засовывает перекрученную сигарету между губами, щелкает зажигалкой и подносит пламя к кончику сигареты.

Толпа начинает скандировать:

– Речь! Речь! Речь!

– Здесь нельзя курить, – говорит Ларк.

Крупп тупо смотрит на него. Кончик сигареты начинает тлеть.

Ларк выдергивает сигарету из губ Круппа и раздавливает ее донцем стеклянной банки. Крупп удивленно моргает – похоже, к нему понемногу начинают возвращаться мысли.

– Речь! Речь! Речь!

– Нам нужно идти, – напоминает Ларк.

Крупп кладет руку на ужасный переплет книги.

– Отныне все по-другому, – тихо говорит он.

Взгляд Ларка скользит по собравшейся толпе, все они ждут, как он, простой мальчишка, уехавший в большой город и вернувшийся сюда после того, как смог осуществить свои мечты – мечты, которые стали для всех присутствующих чем-то большим, – скажет хоть что-то.

Ларк встает, прижимая к себе книгу и банку. Крики стихают.

В комнате царит выжидательная тишина. Бет Два скрещивает руки на груди.

– Мне нужно идти, – говорит Ларк. – Извините.

Тишина. Ларк выходит из-за стола, и толпа расступается, неохотно пропуская его наружу. Позади слышатся шаркающие шаги Круппа. Ларк встречается взглядом с Джейми-Линн и отворачивается.

– Мудак, – говорит кто-то. Ларк открывает дверь и выходит в холодную ночь: из музыкального аппарата за его спиной начинает литься музыка, разом перекрыв ответы всех собравшихся выпивох, – и большинство из них наверняка согласны с первым высказавшимся.