Художница пробуждается. Привет, леди! Добро пожаловать в ад.

Пока вас не назовут по имени, я не узнаю, как вас зовут, так что для меня вы «леди». Я полагаю, что вы художница, потому что наши пленители последние восемнадцать месяцев увлечены именно картинами – у них как раз закончился любовный роман с инсталляциями. Ну, знаете, инсталляции – это такая выставка, на которой ваши родители, приехавшие прямиком из Айовы и решившие заглянуть в музей, не могут скрыть своего отвращения. Звучит это обычно так: мама пытается быть любезной и хмыкает с притворным любопытством, а раздраженный и успевший проголодаться к обеду отец говорит совершенно незнакомому человеку: «Не могу поверить, что люди платят за то, чтоб полюбоваться на это дерьмо».

Иногда это темная комната с мумифицированным буррито на подоконнике и телевизором 1987 года выпуска, на экране которого беззвучно крутится порно, записанное на кассету.

Иногда – туннель, ведущий к медленно тающему гигантскому кубу льда.

Или разные дурацкие формы, пушистые воздушные шарики, стены из подгузников.

Если вы думаете, что обычные исполнители странные и противные, то вам точно надо познакомиться с инсталляторами. Постепенно оказывается, что чем дальше ты продвигаешься по дорожке «давайте-трахнем-растение-и-назовем-это-искусством», тем длиннее становятся манифесты. Появляются бесконечные оправдания. ПРИЧИНЫ, по которым вы это делаете. Слушай, Парнишка Со Стеной Из Подгузников, честное слово, мы бы все очень хотели, чтоб ты никогда ничего подобного не «инсталлировал».

Я привыкла думать, что музыка – это нечто иное. В свою защиту могу сказать, что мой крошечный закуток индустрии поп-кантри музыки действительно был совсем не таким. Был ли он вызывающим, хотелось ли от этой музыки позакатывать глаза и пыталась ли я ею что-то доказать? Ну, в принципе, да. Но это было не в стиле: «Ознакомьтесь с моим манифестом». ОДНАКО однажды мне удалось поработать с известным продюсером одной онлайн-платформы. Его звали не «РХ5!! МамкинЁбарь!» – или что-то вроде этого. Это был Гэри, единственный двадцатиоднолетний человек по имени Гэри, которого я знала. В общем, Гэри рассказал мне о своем знакомом «коте», с которым он работал. (Гэри называл людей «котами»). Итак, этот «кот» носил сценический псевдоним – Браал, – и вся группа Браала состояла из одного человека. Вы знали, что такие группы вообще еще существуют? Как ни странно, да, они не исчезли – особенно из мира блэк-метала, с которым я была совершенно незнакома до тех пор, пока Гэри не рассказал мне об этом «коте» Браале. В молодежной христианской поп-кантри культуре (ну, знаете, которые в начале выступления орут «Привет всем!») не так уж много групп блэк-метала, но Гэри быстро ввел меня в дело. Все началось некоторое время назад, с тех норвежцев, что раскрашивали лица, носили перчатки с шипами, поджигали церкви и в конце концов начали убивать друг друга. КАК БЫ ТО НИ БЫЛО, это выплеснулось за пределы Скандинавии и докатилось даже до Френч-Лика, штат Индиана, откуда и была родом Spectral Pall. Это как раз и есть группа Браала из одного человека. Spectral Pall. По какой-то причине в блэк-металле полно групп, состоящих из одного человека. Вероятно, поскольку в те времена многие участники групп очень часто убивали друг друга, люди решили, что безопаснее играть в одиночку. Браал играл на гитаре, бас-гитаре, клавишных, на маленькой виолончели, когда это требовалось для медленных красивых партий, а также «пел» – то есть визжал, как человек, которого сжигают заживо. Проблема была в том, что он не мог правильно отыграть партию ударных и решил, что ее можно запрограммировать на цифровой барабанной установке, но у него ничего не вышло.

И вот на сцену выходит Гэри. В студии, распивая хард-зельцер, Гэри сообщает мне, что он ожидает в первый же день получить от Браала несколько незаконченных треков, риффов, идей для песен, демо и так далее. Но что он получает на самом деле? Вместо этого от Браала приходит толстый конверт. И что же внутри него? А внутри этого конверта лежит сшив из пятидесяти страниц с набранным на компьютере меморандумом о намерениях! И Гэри тогда такой: этот «кот» че, собирается в аспирантуру поступать? И, как выясняется, это целый манифест о том, что Браал со своим проектом Spectral Pall готов выйти за пределы всего этого земного дерьма и создать грандиозную космическую увертюру. И это при том, что ему тупо нужно помочь запрограммировать барабанный ритм. Этот идиот решил, что для Гэри, типа, важно понять всю глубину музыки Spectral Pall до того, как он удосужится отправить ему несколько партий ударных, чтобы вставить под дорожку неразборчивых воплей, исполняемых Браалом.

Вся суть моей истории в том, что нельзя считать себя чересчур уж исключительным. Парнишка Со Стеной Из Подгузников тоже стремится к успеху. И какой-нибудь страховой агент однажды подгонит ваш дом, жизнь и автомобиль под скучные философские рамки.

Короче, леди, возможно, это звучит отвратительно, потому что мне очень жаль, что вы оказались здесь, но после всех этих долбоебов, что я лицезрела последнее время, приятно увидеть настоящего художника. Честно, респект. Хотя я бы, конечно, предпочла, чтобы от вашего лица убрали эту штуковину и засунули ее обратно в тень, где ей и место. Это, должно быть, крайне неприятно, когда вот это вот все застревает прямо напротив твоих глазных яблок. Судя по тому, как они на вас камеру направляют, снимают живое видео. И комната, где вы сейчас сидите, запрятана очень глубоко в лабиринте. Я ее даже раньше никогда не видела. И я полностью уверена, что понятия не имела о ее существовании до того, кто вы во все это влипли. Иногда это место напоминает мне карту в компьютерной игре типа «Зельды». Например, я могу ощущать внешние границы, но при этом не могу их видеть, пока что-то не изменится. План этажа раскрывается мне со временем.

Я играла в «Зельду» очень давно, когда звукорежиссер в студии чистил треки и мне было нечего делать. Я бы все отдала, чтобы снова вернуться в то время и снова сыграть. Да что там сыграть – снова заняться хоть чем-то, сделать хоть что-то! Пусть даже это что-то окажется таким дерьмом, что ты просто дождаться не можешь, когда все это закончится. Стоматолог, очереди в туалет, пробки. Просто сидеть в машине, слушая музыку, когда тебе сзади сигналят какие-то придурки. Это просто мечта!

И знаете, что я вам скажу, леди: я восхищена вашей стойкостью. У вас перед лицом эта штука, а вы стоите на коленях, как монах. Может, вас чем-то накачали?

Вот блин…

Вот и они. Бандиты в штанах цвета хаки (БШХ). Четверо, все как под одну болванку отлиты. Я пока что не разглядела вход в комнату, где вы находитесь, но я более чем уверена, что дверь странна даже для них.

БШХ расходятся веером. Боже милостивый, требуется целая вечность, чтобы пересечь эту комнату. Ее вообще можно комнатой назвать? Она больше на стадион похожа. Я во время своего третьего тура предполагала, что у меня будет арена примерно такого размера – клубы тогда стали слишком малы, чтоб вместить всех моих бешеных фанатов.

Вот уж точно, хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах, как говаривала моя бабушка. Похоже, так и есть, если, конечно, не считать, что не существует ни Бога, ни каких бы то ни было моих планов. Но все, понятно, относительно.

Стоп. А что эти БШХ делают? Похоже, они расставляют по комнате маленькие круглые предметы, похожие на подставки. Подставки, на которых лежат картинки: одна похожа на оленьи рога, потом инопланетная леди, следом что-то вроде узла галстука – это трудно разобрать. И, наконец, человеческая рука.

Пока я жду, когда они закончат заниматься этими подставками (в конце концов, если считать все странности, что я здесь видела, по моему личному рейтингу странностей это будет на девятом или десятом месте), мне пора бы должным образом представиться. В смысле, где мои манеры? Моя мать была бы в ужасе.

Меня зовут Рианна Лейн Бойд. Откликаюсь я на Рианну – ни в коем случае ни на Лейн, ни на Бойд. Возможно, вы помните мое имя по таким широко известным в узких кругах хитам, как «Джинсы твоего дружка» или «Канарейка в угольной шахте», – вы могли их застать на радио KRDM в районе метро Грейтер-Де-Мойн или поймать мое выступление в плейлисте восходящих звезд на вашем стриминговом сервисе. Если последний вариант – то я получила 0,005 доллара за каждое прослушивание, так что спасибо: мелочь, а приятно.

Вот я на обложке моего первого и единственного альбома, который, если верить статистике, вы вряд ли купили. Я бегаю в лабиринте, созданном из живой изгороди: меня снимает сверху полуизвестный фотограф, забравшийся на специальный кран. (Важно: Я тогда еще не видела «Сияния», и поэтому лабиринт из живой изгороди вызвал у меня в душе эмоции, которые я могла бы назвать британской утонченностью, смешанной с некой легкой для понимания чувственной метафорой для подростков, которые стали бы моей основной аудиторией, если бы все шло по плану и глупый несуществующий Бог смеялся хотя бы чуть-чуть поменьше. Метафора заключается в следующем: эмоции подростков подобны лабиринту, и я, как артист, могу полностью их понять, но в то же время я могу найти с помощью своей музыки центр лабиринта и провести вас по нему. Важно отметить, что на обложке альбома я нахожусь не в самом центре лабиринта – хотя и довольно близко к нему. Ну, в смысле, я и сама в этом не до конца разобралась, мы вместе этим занимаемся, а пока что я буду носить милый притягательный наряд, который вы не можете себе позволить. Мы справимся со всем этим благодаря мощи поп-кантри, поддерживаемой приглашенными музыкантами, которые все это финансируют, а еще благодаря новомодному непринужденному созданию электрических мелодий и меланхоличной акустической гитары. Идея заключается в том, что я как бы отказываюсь от корней своей молодежной группы, вдохновляя аудиторию почувствовать блеск индивидуальности, когда они проходят студенческие годы вместе со мной – и все за этим разгоняются сильнее: бренду Рианны нет предела.)

Похоже, БШХ уже расставили все подставки с картинками. Я так и не поняла – они их расставляли в беспорядке или по шаблону? Если я хоть чуть-чуть их понимаю – а за столько лет я узнала их очень хорошо, – то правильный ответ – последний. Сложная схема вплоть до безумия. И полагаю, леди, что вы до сих пор под колесами, способными утихомирить даже слона. Мне это все так знакомо.

А теперь, когда я знаю, где здесь выход, дайте-ка мне пойти вслед за БШХ, чтобы я могла окончательно представить расположение этой арены на карте.

Дверь выглядит очень нарочито. Она похожа на один из тех средневековых пыточных гробов, в которые запихивают, чтобы или наколоть на шипы, как бабочку, или придушить, как котенка. Уверена, они забрали ее из какого-нибудь восточноевропейского подземелья, где она точно не должна была быть выставлена на продажу. Впрочем, для них на продажу выставлено все. В одном из отелей Лондона, где я встречалась с этим придурком из A&R[9], я как-то видела нечто подобное. Там у всего была цена, от подушек до биде: достаточно было посмотреть на предмет через специальное приложение дополненной реальности, которое просто надо было скачать. Я так и сделала и…

О…

Теперь понятно.

Вас засунули в заднюю часть их частной коллекции. Если я хочу, чтобы моя воображаемая карта была верной, мне нужно проложить дорогу через это покинутое крыло. Не знаю, хватит ли у меня духу на это прямо сейчас. Ну, в смысле, учитывая, кто я сейчас, духа у меня всегда предостаточно, так что я все это говорю в переносном смысле – если я правильно запомнила этот термин со времен своего хренового домашнего обучения.

Крыло для инсталляций. Конечно, от того, что творил Парнишка Со Стеной Из Подгузников, можно просто закатить глаза, но то, что с ним случилось, способно вызвать ночные кошмары даже у меня – если бы я, конечно, могла заснуть. Может, он и был просто дурачком, таскающим инструменты, но даже он не заслужил того, что с ним сделали. Никто такого не заслуживает.

С тех пор как я здесь была, это место стало иным, диким, необузданным. Теперь оно похоже на предоставленный самому себе заповедник вечно дикой природы. Они теперь редко сюда заходят – им быстро все наскучивает, и они легко перескакивают дальше, мечутся от одной навязчивой идеи к другой.

БШХ продвигаются тактическим строем, оружие наготове, лазерные прицелы снуют из стороны в сторону. В воздухе висит низкий звук, нота, которую сразу и не услышишь, – мне она напоминает о мертвом парнишке, упавшем на автомобильный гудок. Шанс увидеть БШХ в шоке крайне мал и очень ценен, так что я ненадолго расслаблюсь и окунусь в их страх. Это, конечно, не так приятно, как могло бы быть, – они хорошо обучены. Небольшая частная армия наемников, возглавляемая Королем придурков, мистером Брандтом Гамли. Совершенно дурацкое имя. Я до сих пор помню, как его дыхание пахло «Тик Таком», когда он пришел за мной.

Зрачок одного из лазерных прицелов скользит по чему-то пульсирующему в темноте. Раньше я удивлялась, почему они не включили свет в крыле для инсталляций, но теперь понимаю: некоторые вещи лучше оставить в темноте. Иначе развидеть их не получится. С другой стороны, человеческий разум всегда хорошо справляется с заполнением пробелов. Это похоже на то, как я составляю карту этого дома – чувствую границы, затерянные средь дальних пределов гор, и могу представить, что там скрывается.

Сейчас БШХ работают как отлаженная машина, общаясь друг с другом короткими жестами. Я могла бы ими даже восхититься, если бы не ненавидела до глубины души. Есть люди, которые способны отделять автора от произведения, но я к ним не отношусь.

В такие моменты я в миллионный раз понимаю, какую лотерею я выиграла. Понятно, что для меня все кончено, и в то же время я даже не настоящий призрак. О, если бы я могла до смерти напугать БШХ, но я даже тарелку разбить не могу! Раньше я пыталась орать в полный голос. Я думала, может быть, тогда я смогу прорвать барьер, не дающий мне заниматься всем этим призрачным дерьмом: я орала, и орала, и все ждала, что Гамли, или БШХ, или даже кто-то из них вскинет руку, призывая к тишине, прищурится, напряжется, пытаясь услышать этот отдаленный звук…

Но нет. Ничего. Все, что я могу, – смотреть.

И слушать.

Я ненавижу, что мне по-прежнему доставляет удовольствие слушать ее. Все, что у меня сейчас есть, – это время. Так что я смогла себя полностью изучить, стать для себя терапевтом – поэтому, обдумав произошедшее, я вернулась туда же, откуда и начала: мне просто нравится, как звучит ее голос. Несмотря ни на что, есть нечто такое в тембре ее голоса, в звоне ее голосовых связок, отчего я просто схожу с ума. Есть такая часть обучения вокалу, называемая регистенция: она представляет собой соединение регистра и резонанса. Когда звук «затрагивает струны вашего сердца», это и есть тот эффект регистенции, который дергает за все ниточки. Теория такова: каждый из нас – особая снежинка, рожденная с каким-то врожденным, фиксированным проходом от ушей к мозгу, прямо к эмоциональному ядру нашего существа. Мы учимся ценить музыку, мы взрослеем и отказываемся от музыки, которую слушали наши родители, мы занимаемся кучей важных дел, но всегда в нашей душе есть этот особый туннель, ожидающий заполнения этим сочетанием регистра – формы, высоты ноты и резонанса, – лирической или даже какой-то более скрытой и необъяснимой вещи, которая заставляет нас чувствовать. Это похоже на то, когда вы разговариваете по телефону с кем-то, кого никогда не встречали, и вам кажется, что его голос звучит сексуально. Для некоторых регистенция – хроматическая минорная мелодия, похожая на тему «Звездных войн». Для других – та херня, которую исполняет Браал. Для какой-то крошечной горстки людей это было то, как я пропевала слово «любовь». Возможно, у кого-то от этого даже бежали мурашки по коже.

Долгими ночами, жуя полученный от Гэри мармелад, я обдумывала свою собственную теорию. Может, моя часть музыкальной индустрии лишена возможности надолго зацепить слушателей из-за того, что вокал постоянно подслащивается и подгоняется под общую колодку. Люди ищут какое-то краткосрочное, быстрое решение, позволяющее артистам здесь и сейчас звучать «лучше» (или, по крайней мере, более отточено), но чем они жертвуют, размышляла я, так это шансом заполнить эти туннели, ведущие к душе. С другой стороны, возможно, и у них есть шанс, потому что кто сказал, что подогнанный под одну колодку и подслащенный цифрой звук не подходит для определенного процента слушателей?

КАК БЫ ТО НИ БЫЛО, я сейчас все это рассказываю, потому что мои туннели буквально заполняются ее голосом. Мое не-тело дрожит. Я слышу ее голос, звучащий далеко за крылом инсталляций, так что оставляю БШХ блуждать по темноте среди вспышек лазерных прицелов. Карту этого места я знаю. Я часть этого макета. Возможно, я не смогу пробиться вовне, чтобы сообщить БШХ, или Гамли, или им о своем присутствии, но музей сам по себе представляет лабиринт из потаенных уголков, вырытых в горах, – и потому это совсем другая история. Эти проходы, словно прогрызенные огромными червями в теле скалы, все эти комнаты и переходы, по которым я сную вот уже восемь лет, – у нас свои связи. Между мной и музеем сложились свои взаимоотношения. Хочу отметить, что «музеем» я это место называю потому, что не могу придумать ничего получше. То есть «Горный комплекс» звучит слишком громоздко. Многие годы я перебирала названия вроде «Зона-51 на севере штата», «Лабиринт» с заглавной буквы «Л», как в фильме Боуи, и еще миллион других, но я уже их все забыла. Заголовки никогда не были моей сильной стороной. Даже название для моего альбома придумали мои кузины. Спасибо, Шина и Элли.

Когда ты выходишь из крыла инсталляций, кажется, что ты делаешь выдох после того, как долго сдерживаешься, – и это касается даже меня (или того, что от меня осталось). Ее голос теперь звучит громче. Я уже нахожусь намного ближе к жилому крылу. Нужно проскочить через сад скульптур и… Стоп. А это что?

Здесь появилась новая работа – я ее раньше никогда не видела. Примечание: я не понимаю скульптуру. Ну, в смысле, всем понятно, что те древности, о которых вы узнаете в школе, по крайней мере, имеют какой-то смысл. Все эти мускулистые чуваки с крошечными членами, ангелы и библейские сцены. Парень в смешной старинной итальянской шляпе откалывает стамеской глыбу мрамора и пять недель вырезает из нее женскую грудь. А вот современные штуковины меня просто раздражают. Их создатели помешаны на поиске нового объекта. Что касается меня, то всякий раз, когда я вижу кучу старых консервных банок, скрепленных обертками от конфет или что-то типа этого, я чувствую, как мне читают совершенно очевидную лекцию о загрязнении окружающей среды, или о современной жизни, или о промышленной революции, или о чем-то в этом роде. А есть, например, скульптуры, которые выглядят как странные игрушки, подобные тем, что я собирала из лего и кукольных деталей, когда мне было шесть. И есть еще нечто отдельное – Слегка Стимпанковое. (Помню, что женщина, которая их делала, носила цилиндр.)

Но это новое творение представляет собой нечто иное, выходящее за рамки обычных категорий. Я просто не могу понять, из чего оно сделано. Я одновременно нависаю и кружу над ним, разглядывая его со всех ракурсов. Первое, что приходит на ум, когда видишь это, – замороженный дым. Что-то расплавлено, или разлито, или дезинтегрировано, а затем установлено на место, где сейчас находится в совершенно новом состоянии. Твердое оно, жидкое или газообразное: кто может сказать? Все выглядит так, словно одно состояние материи переходит в другое, это будто снимок замороженного времени.

Эта статуя размером с довольно высокого парня. В принципе оно и выглядит почти как высокий парень, но в какой-то миг оно перестает быть тем, что мы понимаем под человеком. Это нельзя назвать попыткой создать скульптуру классического типа. У этого создания нет ни пресса, ни лица, ни крошечного члена. Насколько я могу судить, вообще никакого члена, и если бы я сейчас пыталась его обнаружить, это бы больше говорило обо мне и моих тараканах, а не о самой скульптуре. И все же эта скульптура кажется более бессмысленной, чем вся та хрень из консервных банок и конфет, что появлялась здесь и исчезала многие и многие годы. Она кажется гораздо более безумной, чем все, что я видела, и в то же время чудится, что она скорее сотворенная, чем сделанная – если так можно сказать. Как будто какой-то монстр породил эту скульптуру. Возможно, поскольку их вкусы изменились в последнее время, эта статуя им понравилась. Если большинство других скульптур «поиска нового объекта» выглядят так, будто их сделали дети, то эта выглядит так, будто ее вылепило инопланетное существо с ОКР. Думаю, что оплавленные и изменившие форму обломки за спиной этого «существа» должны быть обрубками крыльев.

Ее голос, звучащий теперь намного громче, отвлекает меня от разглядывания новой скульптуры.

– И все-таки ты напеваешь. Ты опять напеваешь. Ты постоянно напеваешь какую-то мелодию и совершенно этого не осознаешь. Нет, знаешь что, это даже не напев. Напевы звучат приятно. А когда из твоего горла раздается этот звук, кажется, что мелодию просто выкидывают, как мусор, из твоей глотки – оттуда, где у нормальных мужчин находится адамово яблоко.

Я отрываюсь от скульптуры и направляюсь к их резиденции. Сад остается позади меня, капающее эхо гротов и журчащего по ним ручья затихает вдали.

– У меня тоже есть адамово яблоко. – Его раскатистый голос. Он идеально выговаривает каждое слово – можно будет расслышать даже на палубе суперъяхты.

– То есть насчет мусора ты не споришь. – О, этот тембр, этот звон ее голоса, в котором чувствуется слабый привкус табака – настолько дорогого, что одна пачка стоит как целый автомобиль. – Что это вообще за мелодия? Бах?

– Я дам тебе подсказку.

– Мне не нужны подсказки, я хочу, чтобы ты просто получше следил за собой.

– Двадцатый век. Сразу после войны.

Она смеется. Я дрожу.

– Ты, должно быть, шутишь. В твоих устах это звучало как барочная музыка.

– Проблема не в моем горле, а в твоих ушах. – Он снова начинает напевать мелодию, медленно, как властный учитель игры на фортепиано, разочарованный тем, что ученик не может сыграть гамму. Его голос, когда я пробираюсь сквозь извилистые границы внешней резиденции с ее редко используемыми гостиными и кабинетами, совершенно необъяснимо меня раздражает. Словно я ощущаю какую-то загробную версию регистенции. Словно мои ушные каналы наполняются какой-то вызывающей отвращение уверенностью, порожденной привилегиями четырех или пяти жизней.

– Нам нужно уяснить временные рамки, – говорит она. Резкая, как удар хлыста, смена темы разговора заставляет меня вспомнить их личный спа-салон с его комнатками с регулируемой температурой и дверями, похожими на массивные печи.

– Та первая минималистская выставка, шоу в лонж-баре «Клюв» в Нью-Йорке. – Его раздражение меня забавляет. – Филип Гласс дебютировал с «Курантами». Питер Селлерс пролил водку с тоником тебе на платье и, пытаясь вытереть этот ужас рукавом, заикался, как встревоженный англичанин.

– Похоже на Вивальди. Бах. Вроде того, что мы видели в Вене.

– Ни то, ни другое. Мы пришли слишком поздно. Ты путаешь с Гайдном.

– Они все для меня одно и то же.

– Отец струнного квартета.

– Я не очень охотно слушаю струнные квартеты с тех пор, как люди научились записывать музыку.

– Мещанка.

– Сосредоточься. Брандт намекнул Ларкину, насколько все быстро надо сделать?

– Нет, он сказал ему не торопиться. Да, дорогая сестра, Брандт все контролирует. Он не в первый раз работает. А ты по-прежнему нервничаешь, как будто впервые за триста лет делегируешь кому-то обязанности. Иди выпей.

Внезапно передо мной оказывается их главная гостиная, и они полностью проявляются передо мной.

Хелена и Гриффин Бельмонты.

Начну с нее, божественноголосой Хелены, Сучьей Королевы Зоны-51 на севере штата. Представьте себе живое воплощение слова «властная» (и, кстати, это слово, как и многое другое, за последние восемь лет я выучила, наблюдая за ней). Если ваши ощущения мира хоть чуть-чуть похожи на мои, то вы представляете даму старого голливудского типа, импозантную, красивую, притягательную, гламурную и все такое прочее. Курит сигарету в длинном черном мундштуке, как Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани» (они смотрели этот фильм на моих глазах). Шикарная, ослепительная, эрудированная, способная на все дать язвительный ответ и в то же время не настолько мрачная, чтобы скрыть свое врожденное обаяние. И да, это все относится к ней, но это лишь крошечные осколки ее личности. В ее властности нет высокомерия. На публике она сверхстарательно излучает эту однопроцентную чопорность, этот эффект золотистого нафталина. (Я это знаю, потому что слышала, как она, находясь под определенными препаратами, используемыми для наркоза в ветеринарии, недоступными или практически неизвестными в широких кругах, однажды поздней ночью признавалась в этом Гриффину.) Она даже двигается особенно: так, как двигаются самые классные девочки, из тех, кого я знала по Вествильской школе. Они не были самыми богатыми, красивыми или популярными. Нет, просто они двигались так, будто весь мир лежит у их ног, и при этом они действуют столь резко, столь грубо, что ими все восхищаются и их все уважают. Это их подлинное самосознание, столь цельное, что в нем не найдешь ни малейшей трещины.

Посмотрите на нее сейчас, когда она идет по столь глубокому ковру, что по нему плыть можно. (Привезен из Дубая. Я действительно много узнала о коврах, подслушав их разговор после той поездки. Вы знали, что в коврах есть нечто от высокой моды? Смотрите, существуют диковинные ковры, предназначенные для подиума. Они являются наиболее полным воплощением концепции ковров самым художественным способом, который только возможен. Следующая ступень – когда оно выплескивается на стены того отеля в Дубае и висит там в номерах. Никто не покупает подиумные версии ковров, кроме таких людей, как Бельмонты. А таких, как они, не так уж много.) Короче, как бы то ни было, вот Хелена этой неторопливой походкой крутой девчонки направляется к барной тележке времен сухого закона, которую они взяли в музее, посвященном истории бутлегерства (они как раз сейчас владеют этим музеем). Хелена Бельмонт, покровительница художников и музыкантов, продюсер инди-фильмов, продюсер, надо сказать, с весьма серьезной репутацией, гордо несущий знамя ее продюсерской компании Lacuna Salad. И, когда зрители видят на экране стильный, вычурный логотип этой компании, возникающий перед трейлером фильма, по залу проносится нетерпеливый ропот.

Она наливает зеленый ликер в шейкер, инкрустированный драгоценными металлами – на аукционе он обошелся ей в двадцать три миллиона восемьсот тысяч долларов, – и запускает смешивание напитка с помощью NFT через встроенный чип (что только не узнаешь за восемь лет молчаливого наблюдения?).

– Коктейль, брат?

По моей несуществующей коже бегут мурашки. Она заглядывает брату через плечо. Гриффин, как раз лениво листающий богато иллюстрированный манускрипт, в ответ тычет пальцем в картинку, под которой написано: «А ты как думаешь?» – это их старая семейная шутка. Что-то вроде «Разве я когда-нибудь отказывался?». Их родственные узы крепки и невидимы, они способны объясняться между собой без слов.

Что я могу сказать о Гриффине? Он сидит, закинув ногу на ногу, и листает огромный фолиант столь рассеянно, словно это простенькая книжонка, повествующая о знаменитых ирландских пабах, а не какой-нибудь бесценный артефакт тринадцатого века, кропотливо созданный дюжиной молчаливых монахов в продуваемом всеми ветрами аббатстве. Хотя, если честно, у них везде раскиданы такие фолианты. И это дает довольно хорошее представление о том, что собой представляют Бельмонты – люди, у которых средневековые рукописи стоимостью в миллионы валяются повсюду, как детская коллекция «Найди Вальдо»[10].

Гриффин Бельмонт – высокий и хорошо сложенный мужчина – предпочитает носить рваные джинсы и черные рубашки. Тут надо пояснить, что он не разгуливает в льняных костюмах, как некоторые бездельники из его когорты. Но все же он определенно не демонстрирует заученную невозмутимость нормального человека столь же достоверно, как Хелена. Гриффин совершенно не смотрится крутым чуваком. Если бы не их истинная страсть – если бы они были простыми богатеями со странными увлечениями, – Хелена производила бы впечатление девицы, влюбленной в искусство, а Гриффин бы казался меценатом, обожающим, когда вокруг него крутятся молодые начинающие дарования. Он очень азартен и просто обожает спонсировать молодых артистов, застрявших на грани «продолжать ли мне или бросить все», склоняя чашу весов в пользу «продолжать» (именно так я и попалась). Но они далеко не простые богатеи, так что и говорить тут нечего.

У Гриффина угловатое лицо со скулами, торчащими, как у Зуландера[11]. (Я видела этот фильм, когда они устроили в личном кинозале двойной показ «Образцового самца» одновременно с… сейчас вспомню… «Жестокими играми». Они легко заметили параллели относительно «Богатых-людей-играющих-с-судьбами-простых-смертных», и это показалось им очень смешным. Гораздо более смешным, чем шутки в «Образцовом самце».) У него на лице немного пластики, но ничего сверхужасного. Он часто пожимает плечами с видом человека, для которого этот жест подходит ко всему на свете. Ведь все происходящее совершенно не важно. Крылья судьбы не касаются Гриффита Бельмонта – за исключением тех случаев, когда дело доходит до достижения цели, которая поглотила три столетия его жизни. Эта цель не стоит пожатия плечами. Лишь она одна способна разжечь пламя в его весьма упитанном животике.

Хелена подходит к брату, держа в руке стакан, наполненный зеленой, кажущейся магической жидкостью, от которой сочится темный дымок, как от задутой свечи. Мне потребовалось время, чтобы окончательно понять: Бельмонты часто смешивают разные «коктейли», но назвать их пьяницами нельзя – насколько я знаю, брат с сестрой вообще не употребляют никакого алкоголя, хотя и владеют виноградниками и винокурнями по всему миру.

Гриффин откладывает иллюстрированный манускрипт в сторону и принимает напиток из рук сестры. Не удивлюсь, если среди страниц этой книги до сих пор блуждает монах, ее написавший, молчаливый, как и при жизни, а сейчас выглядывающий наружу и гадающий: «Какого хрена?»

Когда-то давно при этой мысли я бы решила, что у меня разбушевалось воображение. Но сейчас уже ничего не исключено – особенно после того, что я видела. И кем я стала.

Они чокаются стаканами

– За отца, – говорит Хелена.

Я дрожу – на этот раз вовсе не из-за звука ее голоса.

Каждое упоминание их отца меня, мягко говоря, нервирует.

Они неспешно потягивают курящиеся дымом напитки – странное рагу из бактерий и органических стимуляторов, недоступных для большинства людей, за исключением тех, кто имеет доступ к небольшой экспериментальной лаборатории в Джакарте.

– О! – Гриффин явно разогрет напитком. – Угадай, что я нашел.

– Порази меня.

– Ну предположи хоть что-нибудь. Хоть что-то.

– С тобой невозможно ничего предполагать. Ты какое-то бедствие. У тебе глаза горят. Тот факт, что ты играешься со всем происходящим, как ребенок, глубоко меня поражает. Особенно если учесть, сколько лет прошло с тех пор, когда ты был ребенком.

– Тот факт, что тебя нервирует все, что я делаю, заставляет меня нервничать. Это уроборос раздражения.

– Не уверена, что это правильно.

Он встает и осторожно пробирается по лежащему на полу невероятно плюшевому ковру. Он подходит к одному из этих столов с откидной крышкой – ну, знаете, типа того, за которыми сидят и пишут письма всякие занятные люди в исторических произведениях, где сюжет идет рука об руку с петляющими каракулями хозяйки дома. Этот стол, если я правильно помню, позаимствован из здания суда в Аппоматтоксе, где, если мне не изменяет память (мама, благослови тебя Господь за те дни, что я провела на домашнем обучении!), подошла к своему недостойному концу Агрессия Севера. Порывшись в столе, Гриффин достает оттуда свиток.

Вернувшись к дивану, он разворачивает его, показывая Хелене. Это набросок, эскиз, состоящий из линий, вписанных в измерения и планы – так художник готовится к созданию более масштабной картины, которая появится в будущем. Портрет лохматого мужчины с глубокими складками на лбу – человека, на плечах которого лежит тяжкое бремя. Человека, который повидал в жизни кучу всякого дерьма. И, как часто на подобных набросках, он состоит из одной лишь головы и шеи, исчезающей под воротником, – но даже по расплывчатым линиям, видным в нижней трети рисунка, понятно, что одежда мужчины вышла из моды уже несколько столетий назад.

– О… – с усилием вдыхает Хелена, – он так похож.

Она проводит пальцем по самому краю рисунка, не решаясь коснуться линий, опасаясь их размазать. Над головой мужчины видна каллиграфическая надпись: «Мариус ван Лиман, 1749 год».

– Помнишь, кто его нарисовал? – спрашивает Гриффин.

Хелена ставит бокал на длинный узкий столик, который тянется вдоль спинки дивана, за мягкими подушками. Там уже находится несколько ламп, сделанных из скульптур Джакометти, стопка латунных подносов с корабля-побратима «Титаника» и нож с перламутровой ручкой и изогнутым лезвием – именно им Хелена и срезала кожу мне с лица.

Очень медленно.

Она приближается к брату и чуть наклоняется, разглядывая рисунок, касается его пальцем и зажмуривается:

– Он сидел на камне. Наброски так легки и свободны. Радостны. Он так радовался прибытию в колонию отца… Я помню, как его жена водила нас собирать яблоки.

– А я ничего этого не помню, – тихо говорит Гриффин. – Для меня это как лес из снов. И люди в нем – тени.

Хелена открывает глаза:

– Даже отец?

Гриффин на мгновение задумывается.

– Даже он, – тихо говорит ее брат. Он пристально смотрит на пергамент. – Я никогда не вижу этого лица в воспоминаниях. Глядя на него сейчас, я знаю, что это он, но это знание академично. Я ничего при этом не чувствую. Я очень взволновался, найдя этот рисунок, но я бы так же волновался, найди я портрет любого из людей, которых мы тогда знали. Любого из тех, кто жил в колонии, до того, как все случилось. Для меня это все одинаково. И, глядя на это лицо, я не могу никак связать его с отцом. – Он позволяет свитку свернуться, кладет его на стол у спинки дивана и подносит бокал ко рту.

– Ты слишком много внимания уделяешь образам, – говорит Хелена. – Закрой глаза.

Он залпом выпивает коктейль и подчиняется сестре. Она берет его за руку.

– Мы идем с ним по тропинке к колодцу.

– Не уверен, что сейчас у меня получится это представить.

– Заткнись. Сосредоточься. Мы все трое держим ведра. Здесь шумно – тогда в лесах было гораздо шумнее. Мы еще не построили дорог и фабрик, которые могли бы заглушить безумие подлеска. В те дни там жили звери, которых я больше никогда и нигде не видела.

– Да, – говорит Гриффин. Губы неохотно растягиваются в задумчивой улыбке – и она мало подходит человеку, находящемуся во власти гипноза. Если, конечно, не считать, что сейчас события двухсотсемидесятилетней давности являются для него его настоящей жизнью.

– Отец показывает нам на них. Кролики, которые там жили, выглядели очень странно, они были гибкими, тощими, и у них жесткое мясо.

– Он сказал, что это горные зайцы. – Голос Гриффина срывается, в нем звучит что-то среднее между затаенным благоговением и детским изумлением.

– Что ты обоняешь?

– Пахнет разожженными печами из колонии. – Пауза. – Но огонь сегодня другой. Дерево другое. Не могу объяснить, что это значит.

– Что ты чувствуешь?

– Рука отца в моей. Мозолистая. Теплая.

– Что ты слышишь?

Пауза длится дольше. И наконец:

– Его голос. Мы почти у колодца.

– Что он говорит?

– Я не знаю.

– Какие у тебя мысли при звуке его голоса?

– Давление. Дым из трубки. Ветер. Дом. – Гриффин словно застигнут врасплох. Он полностью поверил в то, что видит. – Я помню… – Он замолкает, и я все жду, что сейчас он откроет глаза, заморгает, выходя из этого транса, в который его погрузила сестра, но он сгибается и, кажется, еще глубже погружается в воспоминания. – Я помню, как он оставлял у наших кроватей клочки бумаги с небольшими рисунками… сейчас их бы назвали карикатурами. Карикатуры на остальных художников колонии. Не помню, как кто-либо из них выглядел, но…

– Ты понимаешь это. Понимаешь, что они значили для нас. Я тоже это понимаю. Я помню, с какой радостью ты просыпался и видел картинки, нарисованные им, пока мы спали. Помню, как думала, как, должно быть, чудесно быть взрослой и допоздна засиживаться у камина, делая наброски и разговаривая с остальными людьми.

– Утренний свет падает на прикроватный столик…

– В воздухе кружатся пылинки. Тогда было намного больше пыли.

– Я помню, как нам давали небольшие поручения – например, пройти к колодцу. Ничего сложного, простая рутина. Но они, как канавки на пластинке, врезались мне в память.

– Отец столько рассказывал. Мне кажется, он так много знал об окружающем нас мире, хотя я не могу вспомнить ничего из того, чему он меня учил.

И в этот момент Гриффин открывает глаза. Сжимает руку сестры и осторожно отпускает ее.

– Спасибо, Хелена.

Меня в такие моменты переполняют чувства. У меня, конечно, тоже есть отец. И, благодаря Хелене и Гриффину, он понятия не имеет, что со мной случилось. Просто однажды я бесследно исчезла. Надеюсь, он все еще жив. Я не могу это выяснить.

Что вам никогда не скажут о смерти, так это то, что после нее все твои чувства: тревога, депрессия, похоть, радость, скука – переплетутся совершенно невыносимым образом. Когда вы живы, вам более ли менее кажется, что вы движетесь по прямой. Вы ставите перед собой какие-то карьерные цели, пытаетесь построить отношения, развлекаетесь и вообще занимаетесь чем угодно. И даже когда вы отвлекаетесь от всего этого – всех этих клубных долгих ночей, которые попросту стираются из памяти, выходных с каким-нибудь мудаком, зельцеров в студии с Гэри, дурацких трат скудного аванса, который вы получили за первый альбом и который потом придется отрабатывать всю свою жизнь, – вы все равно движетесь к какой-то общей цели. Куча разветвляющихся тропок, ведущих вас по жизни, вкладываются друг в друга, как русские матрешки, и по сути привязаны к прямой, по которой вы движетесь. Даже если вы романтизируете Паутину Чувств, в которую попали где-то между четырнадцатью и двадцатью тремя, – после смерти вы понимаете, что это была вовсе не паутина. Потому что теперь, когда вы одновременно находитесь везде и нигде, существуете как над Гриффином, так и рядом с Хеленой, вашей огромной цели больше нет.

Раньше я еще на что-то надеялась. Каждый раз, когда они приводили домой кого-то нового, все эти годы я думала – вот мой шанс! Вот он пришел! Я должна выяснить, что я могу сделать, чтобы спасти этих людей до того, как Бельмонты высосут их досуха. Но каждый раз ничего не получалось. Помните, я говорила, что даже тарелку не могу уронить? Теперь я всего лишь наблюдатель. Цели существуют лишь для тех, кто живет в линейном времени, а я выше его и, хотя это звучит круто и философски, на самом деле все очень хуево.

Гриффин разворачивается и направляется к выходу из этой роскошной комнаты.

– Куда ты идешь? – спрашивает Хелена.

– Я хочу увидеть его, – не оборачиваясь, бросает Гриффин.

Хелена напрягается. Почти незаметно взгляду. Но за последние восемь лет я видела это столько раз, что мгновенно могу распознать ее настроение. Выглядит так, как будто она на миг застывает, чтобы запечатлеть в воздухе свою скорчившуюся фигуру, а затем делает все возможное, чтобы стереть ее навечно.

Она допивает коктейль, переводит дыхание и идет за братом.

– Сейчас?

– Сейчас.

Хелена следует за ним мимо подсвеченной изнутри стены аквариумов – невольно вспоминается убежище злодеев из Джеймса Бонда, – там плавает множество рыб: все они давно умерли, но их законсервировали и оживили с помощью нанотехнологий (это такие крохотные роботы-жучки). Отслоившиеся частицы рыбьей кожи и чешуи попадают в утилизатор, постепенно перерабатывающий их в новых рыб. Понимаю, что это звучит безумно, но оно появилось здесь задолго до меня, и мне пришлось воспользоваться контекстными подсказками, чтоб узнать, что это создал некий эрудит из Массачусетского технологического института, которым весьма заинтересовалась Хелена. Я следую за братом с сестрой и стараюсь не особо отвлекаться на крылатку, морда которой заменена на кривой оскал разлагающегося сома. Бельмонты проходят мимо, и рыбоподобная тварь дергается вверх-вниз в каком-то нечестивом полуузнавании. Затем создание опускается на дно, и оторвавшийся от его спины плавник всплывает к поверхности – это единственное, что сохраняется у меня в памяти.

Мы следуем мимо расставленных, как камни из Стоунхенджа, мышей-аниматроников из пиццерии «Чак И Чиз», на которых развешаны королевские драгоценности двенадцатого века, и подходим к обычной деревянной двери. Гриффин чуть наклоняется вперед и кончиком языка выводит на двери ряд символов. «Глифы», – вспоминаю я услышанное от Хелены слово, она произнесла его, когда общалась с одним знаменитым каллиграфом – из одной из старых рукописей Гриффина.

О, кстати, Алистер Кроули был агентом британской разведки. МИ-6. Человек-невидимка в прямом и переносном смысле. Я просто так это вспомнила, безо всякой привязки – я даже не знала, кто такой Кроули, пока Гриффин, отхлебывая свое микробное варево, не рассказал об этом Хелене. Сейчас это неважно, просто я увидела, как он ритуально облизывает дверь, и вспомнила об этом.

В общем, дверь открывается, и до меня доходит, что я просто по-щенячьи последовала за Бельмонтами. Ну, знаете, как обычно происходит, когда не хочется что-то делать, а потом они начинают препираться, или подтрунивать друг над другом, или заниматься какой-то странной нежной хренью, и даже не замечаешь, как сливаешься с их аурой, а потом приходишь в себя, когда уже прошло минут двадцать.

Я действительно не хочу заходить в эту комнату. Я была внутри всего один раз, много лет назад, и этого было более чем достаточно.

Хелене это тоже не слишком нравится.

– Гриффин! – Она дергает его за рукав. – Ничего не выйдет. И ты это прекрасно знаешь.

– Тебе не обязательно идти со мной, – говорит он.

– Ты сейчас не в том состоянии.

На его лице, словно под кожей, появляется выражение гнева: все выглядит так, будто какой-то ужасающий червь пытается вырваться прямо из его головы. Но мужчина загоняет эту эмоцию внутрь, переводит дыхание, поворачивается к Хелене и сжимает ее за локоть. Жесты привязанности порой выглядят такими неуклюжими, скованными. Вам знакомо это чувство, когда вы хотите что-то сказать, но слова не получается произнести, потому что мозг работает слишком быстро? Вот и он сейчас движется так же, словно не может до конца решить, к какой части тела Хелены прикоснуться, чтобы чуть успокоить ее. Вообще-то за триста лет можно было научиться быть человеком. Хотя, может быть, он просто уже забыл, как это?

– Я ценю то, что ты только что для меня сделала, – говорит он. – Но серьезно, я обязан туда зайти. Задерживаться я там не буду. Может, тебе стоит выпить?

Хелена заглядывает в дверной проем:

– Я пойду с тобой.

Гриффин улыбается:

– Прекрасно. Время собраться всему семейству.

Мне стоит пойти проведать вас, леди. Посмотреть, взбодрились ли вы, стали ли повнимательней и что эти долбаные БШХ для вас запланировали.

Но, как я уже сказала, я торчу здесь столько лет! И любопытство, которое, как известно, кошку сгубило, теперь цепляется когтями и за меня.

Вот я, ваш скромный рассказчик, парящий везде и нигде, следую за ними, присоединяясь к их команде.

Помещение ощущается настолько маленьким, что это даже раздражает – возможно, в этой Зоне-51 на севере штата – это единственная комната нормального размера. Она не больше моей спальни в Харт-Спрингс. Бельмонты сразу напрягаются. Стены и потолок давят на них. Брат с сестрой не привыкли находиться в небольших помещениях. Они столь часто бывали в галереях и роскошных гостиных, что помещения нормального размера вызывают у них некоторую клаустрофобию.

Стены обшиты панелями из необработанного дерева. Все очень прочное, надежное. Это явно ручная работа, но сделано это все до появления современных инструментов. В комнате расположился вырезанный из цельного пня низкий столик, на котором лежат несколько кусков древесного угля и листы пергамента. Длинная полка у одной стены заставлена банками с краской. Письменный стол в углу завален кистями, баночками с мутной жидкостью и книгами в кожаных переплетах.

Современный мир исчезает, лишь из-под задернутого тонкой шторой фальшивого окна в стене, в которое встроена лампа, имитирующая солнце, в комнату проникает теплый послеполуденный свет. И все вместе это создает ощущение какой-то предэлектрической эпохи. Кажется, что ты оказался в музее, в котором восстановлена спальня какого-то старинного светила, и вы, пожелай этого, можете прижаться животом к бархатной обивке, похихикать над концепцией ночного горшка и восхититься странной маленькой кроватью.

Одна из таких кроватей здесь и стоит. Прямо в центре комнаты – стопка одеял, бугристый матрас, набитый гусиным пухом. Изголовье кровати украшено множеством глифов, подобных тем, что вывел языком Гриффин, угловатые узоры растянуты по гладкому дереву. Со столбика кровати свисает черная шляпа с широкими полями.

Хелена и Гриффин стоят в ногах кровати. Я слышу, как учащается дыхание Хелены. Гриффин сухо сглатывает.

Под одеялами видны очертания фигуры – столь же расплывчатые, как показанный Хелене рисунок, исчезающий под воротником. Простое предположение о форме. Невероятно тонкие конечности, растопыренные таким образом, что кажутся расположенными правильно. Фигура неподвижна. Потревоженная вторжением Бельмонтов пыль скользит по лучу искусственного света. Из-под натянутых до самого подбородка одеял торчит голова. Мне хочется назвать ее черепом – но это будет неправильное слово.

Голова полностью разложилась, хотя все выглядит не так, как в дешевеньком фильме. Не видно никаких ран, нет извивающихся личинок, просто все выглядит настолько мертвым, что кажется неорганическим. Кожа обвисает сухими, похожими на бумагу лоскутами, напоминающими крылья нелетающей птицы, дремлющей на тонкой подушке. Избыток плоти, ожидающей, когда ее натянут, как холст на раму.

Здесь подходит слово «высушенная».

Глаза без век в глазницах цвета старого молока. В них нет ни блеска, ни влаги. Но вот они скользят, совсем немного поднимаясь вверх, чтобы их обладатель мог рассмотреть Хелену и Гриффина. Жемчужный, высушенный виноград. Звук, похожий на слабое царапанье наждачной бумагой.

– Отец, – говорит Гриффин.

Мариус ван Лиман, мужчина, изображенный на эскизе, открывает рот. Не раздается ни вздоха. Поднимается еще больше пыли.

Хелена кладет руку на спинку кровати.

– Гриффин наткнулся на твой портрет, сделанный кем-то из колонии. – Ее голос звучит слишком громко. – В тысяча семьсот сорок девятом году. – Она широко улыбается. – Было так приятно увидеть твое лицо.

Она с натянутой улыбкой поворачивается к Гриффину и взглядом призывает его вмешаться в разговор.

Он прочищает горло.

– Мы наняли очень способного скульптора. И у него есть сестра. Художница.

– Она гораздо больше, чем художница, – говорит Хелена. – Она именно то, что нам нужно.

– Да. – Гриффин медленно кладет руку на костлявое подобие ноги. – Теперь это не займет много времени.