– Отвези меня домой, – говорит Крупп.

– Мы идем к Мародеру.

– Я не могу ясно мыслить. Переформатирование прошло наполовину. Может, на треть. Завтра мне будет лучше.

– Я должен все закончить этой ночью.

– Дай мне несколько часов. Потом снова встретимся. И с первыми лучами солнца займемся делами.

Сидящий за рулем пикапа Ларк глубоко вдыхает и выдыхает.

– Время играет против нас, Крупп. Бетси там совсем одна.

Он сворачивает с Маркет-стрит на Проспект – пригородную магистраль, ведущую от смешанных жилых кварталов мимо бейсбольных полей, ледового катка, средней школы и, наконец, выводящую в пригород, который по большому счету относится к Уоффорд-Фоллсу, но кажется настоящей глухоманью.

Мелькают дома, телевизоры за окнами гостиных отбрасывают синие блики на занавески. Фары пикапа выхватывают маячащую впереди в темноте фигуру. Она высокая, гуманоидная, сделана из оплетенного медью спасательного круга и напоминает обряженного в титановые, похожие на кожаные лоскуты доспехи героя видеоигр. Того мальчишки, для кого она была сделана, нет уже шесть лет. Сегодня ему исполнилось бы девятнадцать. Скульптура исчезает в темноте за спиною.

– Верно, – говорит Крупп, как будто он забыл, куда они так спешат, и только сейчас вспомнил видео с захваченной в плен Бетси. – Я просто подумал, что нам стоит остановиться и выработать план.

– Нет времени, – отвечает Ларк. – Скульптура называется «Бессонница», потому что ее надо сделать за одну ночь.

– Тебе это сообщил Брандт Гамли?

– Мне сообщила это книга.

Он сворачивает налево, на ведущую на север Почтовую дорогу – будь это криминальным сериалом, именно здесь бы в первой серии нашли труп пропавшей женщины. По траве снуют мелкие зверьки. Ларк щелкает выключателем фар, окидывает взглядом дорогу и покрепче сжимает руль.

– Составь на телефоне список всего, что нам нужно, – командует Ларк.

– Хорошо. Но вот проблема номер один.

Ларк не отвечает, просто сильней давит на газ.

– Хочешь услышать, как звучит проблема номер один?

– Нет.

– Мародер уже наверняка вырубился. Спит сном праведников.

– Я рассчитываю на это, – говорит Ларк.

– Значит, мы просто собираемся обокрасть… – Крупп делает паузу, – Мародера. Ты понимаешь, что это совершенно дерьмовая идея? Помнишь, когда Индюк Том и Капеллан Лу, нанюхавшись краски, вломились к нему во двор…

Ларк резко нажимает на тормоза. Колеса пикапа визжат, машину заносит. Кабину наполняет вонь паленой резины.

– Хочешь свалить? – Он изо всех сил старается не кричать, прекрасно понимая, что это неправильно. Крупп всегда на его стороне, но он так нервничает и раздражен, что подается вперед: – Я отвезу тебя домой. Я понимаю, насколько это хреново, Крупп. Я понимаю. Я не буду держать на тебя зла.

– Я сказал, что я с тобой! – кричит в ответ Крупп. – Если ты помнишь, я с самого начала говорил «мы». Так что не надо тормозить машину посреди дороги и орать на меня, как будто ты Уэйн Крупп-старший.

– Тогда хватит валять дурака и составь список!

Крупп хлопает ладонью по верхнему свету, чтобы лучше видеть книгу.

Ларк нажимает на газ. Прыгающий свет фар превращает мир за стеклом в призрачный беспорядок.

– Что это? – спрашивает Крупп, поднимает с пола подарок Бетси и кладет его себе на колени.

– Не открывай, – говорит Ларк.

Крупп открывает.

– Гигантские карманные часы?

Воздух в пикапе мгновенно загустевает, пропитывается молочной кислинкой, как жирные сливки, которые вот-вот испортятся. Ларк не сводит глаз с Почтовой дороги, ведущей прямо в никуда, и старается не дышать слишком глубоко.

– Почему так грустно? – через некоторое время спрашивает Крупп.

Ларк не помнит, чтобы Почтовая дорога была такой длинной, и задается вопросом, не пропустил ли он нужный поворот. Но ведь он еще даже не видел знака «Выезд на шоссе». Представители либертарианской партии Уоффорд-Фоллса, все ее три члена, полностью очистили обочины дороги, пытаясь доказать, что в идеальном обществе государству незачем заниматься дерьмом. Голос Круппа звучит словно через призматический эфир. Слова, сбивчивые и неупорядоченные, с трудом складываются в линейную фразу.

Почему так грустно?

Он сжимает руль, чтобы убедиться, что все еще крепко держит его, и формулирует ответ:

– Закрой коробку, чувак.

Слова ударяются о воздух и, преломляясь, рассеиваются. «Коробку» – выплывает через лобовое стекло, цепляясь за дворник. «Закрой» – пролетает у самой приборной панели, порхая подле датчика уровня топлива. «Чувак» – цепляет за бровь Круппа, подсказывая, кого так можно назвать…

Фраза складывается и озвучивается сама собой. Знак «Выезд на шоссе» появляется и исчезает. Крупп не делает ни малейшего движения, чтобы закрыть коробку. Ларк понимает его – разве ты можешь лишить себя постоянно меняющейся телесности искажения Бетси, увидев хоть раз, как оно оживает. Он вспоминает, что женщина в красном платье держит в руках, и в этот момент слова Круппа по-настоящему доходят до него. Так грустно, так грустно. Никто не заслуживает похищения, но Бетси – особенно. Он воспринимает это как объективный факт, несмотря на то что Бетси – самый близкий человек для него: не считая, конечно, мужчины, что сейчас сидит рядом. Бетси – с ее уникальным талантом, который они лелеют и хранят. Бетси – с ее образом жизни, в котором не должно быть никакого риска. Бетси – посвятившая себя ремеслу, уединению, учебе и работе. Та специфическая эмоция, которую выразил Крупп, захлестывает его – грусть пересохшего водопада, грусть иссушенного утеса, возникшего там, где некогда мчались воды.

Треск натянутой веревки…

– Господи, – произносит Крупп, и эти три слога словно взрывают всю атмосферу пикапа.

Затем Крупп вскрикивает и, ерзая на переднем сиденье, начинает отмахиваться всеми руками так, словно только что уронил себе на колени осиное гнездо. Краем глаза Ларк замечает невероятное зрелище. Нарисованный Бетси на картоне предмет вылетает из коробки, цепляется за рубашку Круппа, зубами стягивает складку и, подтягиваясь крошечными челюстями, подпрыгивает к потолку кабины. Пружиной зависает там, порождение изъяна.

Ларк успевает повернуть голову к лобовому стеклу, как раз чтобы увидеть, как сбоку резко проявляется поворот к дому Мародера. Он нажимает на тормоза.

Со всех сторон несутся крики Круппа. Вцепившийся в потолок предмет пульсирует, словно каждый выдох невидимых легких заставляет его расширяться. За прошедшее время он просто вымахал: еще недавно был размером со спичечный коробок, а сейчас стал размером с банку газировки.

Он опускается, как повисший на ниточке паук. И нитью сейчас служит тонкая струйка блестящей слюны, прочная и тянущаяся, как рыболовная леска. Тянется он прямо к Круппу: тот вжимается в кресло. Звук буквально сочится из предмета. Выходит через его поры, – понимает Ларк: потому что если кто и мог изобразить идеальные микроскопические поры, так это Бетси. Звук, похожий на свистящий порыв воздуха за толстым стеклом. Шипящий звук «ШШШШ», который буквами запечатлевается в его сознании, как светящийся заголовок на старинной вывеске.

Ларк тупо смотрит на предмет, спускающийся к его перепуганному другу.

Он почти уверен, что эта тварь сейчас шипела буквами именно на него.

– Помоги! – кричит Крупп. Ларк тянется к другу и, подхватив у него с колен банку, ловит ею тварь – и резко захлопывает крышку, оборвав тонкую филигранную нить: та медленно стекает по стенке струйкой искрящейся жидкости.

Какое-то время подарок Бетси копошится внутри банки, а затем замирает. Ларк осторожно ставит запертое создание на парприз.

Густой кислый воздух рассеивается. Крупп, тяжело дыша, съеживается на сиденье, как зародыш, стараясь держаться подальше от банки и прижавшись к двери.

– Святое дерьмо, – наконец выдыхает он.

– Я говорил тебе не открывать, – откликается Ларк.

– Святое дерьмо. Когда уже этот день закончится?

– Это мне Бетси подарила.

– Это объясняет примерно десять процентов того, что только что произошло.

– С тех пор все сильно изменилось.

Поколебавшись, Крупп стучит по банке кончиком пальца. Создание внутри, кажется, вновь свернулось до размера раздувшегося спичечного коробка, став чуть ближе к тому, что держала женщина в красном платье, хотя все равно оставаясь чуть крупнее. Ларк с острой болью в душе вспоминает об аккуратных отверстиях, вырезанных в творениях Бетси, обо всех созданных ею искажениях, украденных помощниками Гамли. Искажение в банке все так же неподвижно.

Крупп опускает окно и дрожащими руками разжигает сигарету. В машину врывается холодный воздух. Крупп выдыхает дым, и его тут же уносит ветром: Ларк сворачивает на узкую дорогу, ведущую к жилищу Мародера. Пикап прыгает по дороге, ветки скребут по корпусу.

– Бетси и дни рождения, – тихо произносит Крупп. – Помнишь мышь, подаренную на твое тринадцатилетие?

В памяти – вспышка серого войлочного брюшка, нарисованной головы – и вывернутого наизнанку хвоста, обнажающего нежные останки скелета. Ларк вздрагивает:

– Давай не будем об этом.

И все же стоит ему подумать, что сестра применяла свой талант, чтобы дать брату то, что не мог дать никто другой – пусть это порой и было очень гротескно, – и у него кружится голова от ощущения потери.

Мгновение спустя его охватывает ярость.

Пикап мчится по тропинке, проложенной по диким зарослям, окружающим Уоффорд-Фоллс.

– Я чувствую, что ничто и никогда не будет прежним, – вздыхает Крупп.

– Ты говоришь это каждые выходные.

– Да, но на этот раз это правда.

Ларк сбавляет скорость, выезжая на извилистый участок дороги.

Итак, день начался у Мародера и здесь же он закончится. С утра он прогулочным шагом шел по главной улице, к расположенному в самом городе маленькому магазинчику Мародера – очаровательно загроможденному, предназначенному для туристов аванпосту склада, к которому они сейчас и направляются. Нес восемь фунтов еды из меню Роберты, готовясь обменять на новый материал. Видел разместившегося за перегородкой из оргстекла, сидящего на широком двойном стуле продавца, не сводящего прищуренных глаз с паноптикума, созданного в магазине. Некогда он был звездой, полузащитником первого дивизиона студенческого спорта, но это было еще до того, как Ларк перешел в старшую школу, потому что Мародер ушел оттуда по неизвестным причинам. По слухам, блуждающим в «Золотом абажуре», ушел он из-за неконтролируемых вспышек ярости, усугубляемых латентным психозом.

А по теории Ларка этот парень просто был таким полным мизантропом, насколько это вообще возможно. Он был своего рода нигилистическим воплощением космической тщетности, обретшей вид торговца антиквариатом. И заодно – дилером всего остального.

– Итак, ладно. – Крупп открывает Псалтирь и достает телефон. – Пункт первый: теоак?

– Тесак.

– Верно. Пункт второй. С трудом понимаю, что написано. Сстатки фекали?

– Иногда О может быть простым О.

– Значит, нам нужно найти настоящее дерьмо?

– Остаток. У Мародера есть кошки.

Крупп вздыхает:

– Я забыл о них.

Ларк крутит руль, и деревья расступаются. Появляется забор из колючей проволоки, в углу которого ярким разрезом в ночи виднеется освещенная башня.

– Эй, Крупп? – окликает приятеля Ларк.

С трудом удерживая на тощих бедрах книгу, Крупп тычет пальцем в приложение «Заметки» на телефоне.

– Да, Ларк.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности, приятель. Мне все равно больше нечем заняться.