Ларк знает, что после разговора он отправился из дома, спрятанного в горах, вниз, к Уоффорд-Фоллу, но абсолютно не помнит ничего о дороге. Вот он выходит из двери меж величественных колонн, а уже в следующий миг практически врывается в дом, где они с Бетси жили последние тринадцать лет.

Он бросает на кухонный стол Псалтирь и коробку с подарком Бетси. Пронесшись по лестнице в подвал, сбрасывает пальто. Свет все так же включен. Как и музыка.

Дверь в студию приоткрыта. Он мельком видит свое отражение в квадратном зеркале, в голове само собой всплывает воспоминание о ежедневном рабочем ритуале, и сердце просто обрывается.

Где-то на задворках своего сознания он замечает, что только что прошел мимо картин Бетси – самых успешных ее подделок, чуть подправленных ее искусной рукой.

Он врывается в студию своей сестры, и изображение на мониторе обретает плоть. На измазанном красками мольберте покоится холст с «Полуночниками». Всего несколько часов назад Ларк спускался в эту комнату, чтобы напомнить сестре, что пора бы перекусить и почистить зубы. Перед глазами так и стоит лицо занятой работой Бетси Ларкин: волосы растрепаны, глаза покраснели. На мгновение его парализует какая-то сладкая боль: Пусть это все вернется! Пусть день отмотается назад. Пусть все пройдет по-другому. Ларк подходит к холсту. Сейчас от него не исходит ни болезненного жара, ни болотных наваждений. Даже рвать от него не хочется. В центре холста, с той же точностью, что выведены схемы в Псалтири, вырезано крошечное отверстие. Странная вещица, что держит женщина в алом платье – та отвратительная энергия, что заперта внутри раздувшейся капсулы и скопирована в подарок к его дню рождения, – отсутствует. Ее забрали вместе с сестрой. Это как бы намекает, что все сделано ради тех искажений, что Бетси творит в чужих картинах.

Он делает музыку тише и выходит в коридор. Проходит вдоль картин Бетси, вдоль ее подделок, созданных с высочайшим мастерством. Каждая картина – сокровищница воспоминаний, песня, уносящая в прошлое, в давно минувшее лето: они вместе с Круппом сидели тогда с пивом в руках и смотрели на потрескивающее пламя походного костра. И все эти картины «искажены» Бетси, так же как и «Полуночники».

Вот как Бетси увидела «Влюбленных» Рене Магритта*, эту целующуюся пару, чьи лица закрыты. Ларк вспоминает, как Бетси рассказывала ему о юном Магритте: художнику было всего тринадцать лет, когда его мать утонула в реке и ее намокшее платье, задравшись, полностью скрыло ее лицо. Конечно, для Бетси это так и остается косвенным намеком, не превратившимся в буквальное пожелание смерти родителей. Вместо этого здесь будет резонанс.

Он с острой болью вспоминает, как во время «Магриттского периода» Бетси бушелями ела зеленые яблоки. В голове всплывают поездки во фруктовые сады близ Олбани. Сезон булочек с фруктовой начинкой, сидра и пирогов.

И вот теперь, на картине, на том месте, где у мужчины должен располагаться узел галстука, вырезано аккуратное отверстие. Ларк загоняет пальцы в дыру и вспоминает, каково же было это искажение: узел – без малейшего узелка, с эффектом плоской накладной петли. Тщательное переплетение тончайших нитей. Он помнит, как, пытаясь разобраться, как это сделано, наклонился поближе – и увидел, что галстук и белая рубашка распадаются на тонкие косички, образующие вышитое крестиком серое лоскутное одеяло. И эта красивейшая кропотливейшая работа полностью противоречила тому, как она смогла передать мягкие, маслянистые текстуры картины Магритта. Это искажение больше походило на манеру письма Дали, на ту странную фотореалистичность, которой нет никакого дела до Магритта.

Ларк проводит пальцем по краям выреза. Удалено, – размышляет он, – очень острым инструментом. Ни единого торчащего волокна. Все выглядит так, словно искажение выжжено медицинским лазером, подобно тому, что два года назад испарил у него на ноге бородавку. Ларк твердит себе, что сейчас, исследуя место похищения Бетси, он ищет улики, но прекрасно знает, что обманывает сам себя. Он здесь, внизу, смотрит и погружается в ее искусство, тонет в ее единственном призвании, как будто это поможет вызвать ее из воспоминаний, поворотить вспять весь этот день. А может, он просто хочет найти способ оказаться как можно ближе к ней, прежде чем сможет приступить к своей безумной задаче.

Он убирает руку от картины Магритта, переходит к следующей и проваливается в воздушное пространство, созданное Мэри Кэссет. «Молодая мать за шитьем»* – такая импозантная в домашней обстановке, вроде бы и амбициозная, но в то же время мягкая, как летний ленивый полдень. Однако в работе Кэссет (и, соответственно, Бетси) нет никакой вялости. На этой картине нет идиллии, свойственной для богатеев, которую часто изображали ее коллеги – импрессионисты-мужчины. Похожее на херувима дитя, опершееся о колени матери и пристально смотрящее на зрителя, нарисовано с целью показать, что героиня картины – молодая мать – способна одновременно выполнять множество задач: присматривать за дочерью и одновременно шить ей новое платье. Ларк знает, почему Бетси выбрала именно эту картину, столь точно, до мазка кисти, ее воспроизведя: этот гребаный ребенок смотрит прямо на тебя. Кажется, что это фотография. А если еще и знать, что Кэссет понадобились целые недели, чтобы запечатлеть этот миг, то спрашивается – когда же девочка взглянула на свою мать?

Мать и дочь на переднем плане. Позади них в дельфтской вазе стоит букет осенних цветов, темно-оранжевых, как карамельки. За вазой видно окно, разделенное рамой на три части – или на иконный триптих, – а за ним поле, окаймленное темными деревьями. И вот в верхнем левом углу, на месте самого темного участка поля, зияет аккуратное отверстие – там раньше было искажение. Ларк протягивает руку, ожидая, что сейчас почувствует то же, что ощутил в тот миг, когда увидел подарок ко дню рождения: затуманится зрение, к горлу подкатит желчь, – но нет, вместо этого всплывает воспоминание, каково же было это искажение Кэссет. А оно было совершенно не в стиле Бетси. Чтобы создать его, она не исказила что-то уже нарисованное, она добавила новое: казалось, что у самого дерева кто-то есть: кто-то размытый, жуткий, женственный. «Подружка Слендермена», – пошутил тогда Ларк. Ее можно было заметить только краем глаза. Когда ты смотрел на нее, возникало ощущение, что ты пытаешься поднести друг к другу два однополярных, отталкивающихся магнита. На глаза что-то давило. Но сейчас ничего этого нет. Подружку Слендермена украли.

– Господи Иисусе… Бетси, – говорит он. В голосе слышится отчаяние.

Он убирает пальцы с картины, гадая, не упустил ли здесь, внизу, какую-нибудь подсказку. В конце концов, это ведь место преступления. В голову закрадывается мысль о полиции. А если Гамли действительно следит за ним каждую секунду? Взгляд скользит по подсветке на потолке. Он представляет, как похитители вскрыли стены, чтобы установить крошечные камеры, и Гамли, ныне сидящий в подземном бункере, притаившемся у склона горы, потягивает превосходный виски, созданный на винокурнях его работодателей, и наблюдает за мониторами.

В кармане внезапно вибрирует телефон, и Ларк вздрагивает от испуга. Показав Ларку видео, Гамли словно бы заставил его покинуть реальный мир – и телефон сейчас единственная ниточка, ведущая к обыденной реальности.

Он смотрит на экран: Крупп. Наверняка звонит прямиком из «Золотого абажура», прямо со своего стула, сидя напротив старых развалюх, устроившихся неподалеку от бара. Звонит и изнывает от любопытства, куда же пропал Ларк – тот ведь уже несколько месяцев каждую субботу появляется в «Золотом абажуре».

Он смотрит на высветившееся на экране имя Круппа. Лучший друг звонит прямиком из мира, сорвавшегося со всех стапелей.

Ларк представляет, как Гамли переводит взгляд на экран поменьше, наблюдая за телефоном скульптора по удаленному доступу. Гамли терпеливо ждет, ответит ли тот на звонок. Откидывается на спинку кресла, кладет ноги на металлическую подпорку, наблюдает.

Ларк скидывает звонок, пусть сработает голосовая почта. Круппа лучше не впутывать в дело. По крайней мере, пока Ларк не раздобудет у Мародера горелку.

Он кладет телефон в карман и идет по коридору, изучая изувеченные картины, остро чувствуя пустоту на месте каждого вырезанного искажения.

Одинокие башни Джорджио де Кирико* отбрасывают длинные тени: отверстие вырезано именно в них. Отсутствует: неправдоподобное искажение тени, вызываемое каким-то невидимым объектом, – при взгляде на него Ларк всегда чувствовал странную зависть.

Цветы О’Кифф*, этот своеобразный плоский рисунок, словно берущий свое начало в народном творчестве, это нечестивое порождение веймарского экспрессионизма, этот вагинальный Мегаполис с аккуратно срезанным лепестком. Отсутствует: подшучивание о недорисованном клиторе, отсылка к очевидным умаляющим автора интерпретациям ее творений – всего лишь несколько мазков кисти, которые, как помнит Ларк, заставляют видеть изображение словно через серый туман.

Потрясающая Фрида Кало, ее «Маленький олень»*, автопортрет в образе гибрида человека и животного – в виде изрешеченного стрелами, как святой Себастьян, оленя с лицом Кало на лесной поляне. Ларк просовывает палец в отверстие, аккуратно вырезанное вокруг кончика оленьего рога. Он вспоминает, как Бетси три или четыре года назад создавала эту подделку. Он обводит пальцем края отверстия, нащупывает грубое плетение холста. Здесь находилось нечто прорастающее – не такое, как искажение у Хопера, больше напоминающее по своей природе дерево. Кончик рога, разветвляющийся на девять крошечных точек – зеркальное отражение девяти стрел, пронзающих самого оленя, – при взгляде на него на Ларка нахлестывала острая ностальгия по необычайному происшествию, случившемуся в раннем детстве: он и Бетси прячутся от отца в шкафу гостиной и делятся между собой яйцом «Кэдбери», украденным из магазина на углу. Ларк пытается возродить в памяти это яркое воспоминание, но без прорастающего искажения – без силы искажения Бетси. Сладость начинки и растущее в душе ощущение родства просто пропадают – так же как пропадет и Бетси, если он не откроет эту ужасную книгу и не совершит невозможное. Ларк чувствует, что стоит ему подняться наверх, и он вновь столкнется с истинной нереальностью этой задачи. Так что он продолжает идти вдоль искаженных работ, впитывая через них ощущение присутствия сестры.

Вот Макс Эрнст* – раньше Ларк попросту не мог к нему приблизиться. Теперь, когда искажение убрано, картина кажется абсолютно заурядной. Ларк в нерешительности останавливается, почти что чувствуя, как его сносит поток теперь уже навсегда ушедшей энергетики. «Триумф сюрреализма» – его любимая картина у Эрнста – выбрана Бетси в качестве своеобразного подарка. Ларк осторожно делает шаг вперед, наклоняясь так близко, что почти может почувствовать на языке масло, которым писала сестра. Он помнит чудо обретения формы для выплеснувшейся наружу иной реальности, ставшей для него явью после безумного возвращения из города. На картине массивное, стремительно возникающее из ниоткуда птицеподобное существо со злобно торчащим клювом, обряженное в рваную, сотканную из лоскутов одежду, – это Эдди-Старьевщик, сотканный из обрывков белья, содранных с веревок и сшитых меж собой с бесшовной, постоянно текучей точностью, находящейся одновременно в постоянном неровном движении. Когда Ларк тринадцать лет назад вернулся домой, он обнаружил, что поразительный талант его сестры попросту расцветает – нет, взрывается, выходит из-под контроля, – и сад, где этот талант взращен, поливается и подпитывается каким-то инопланетным удобрением, разрастается каждое мгновение. Вместе они придумали, как Бетси может рисовать, не выходя за границы, приручив природу своего дарования – чтобы больше никогда не подавить разум горожан. Чтобы больше не было ни беготни, ни странного транса – куда бы ее ни затащила муза.

Ее подделки начались с этой блестящей копии шедевра Макса Эрнста. Ограниченные работой другого художника, стесненные процессом изучения стиля и новых способов композиции. Она с головой ушла в новый проект. И как раз в тот момент, когда Ларк начал расслабляться, убедил себя, что они смогут со всем справиться, смогут жить в этом доме, в котором есть место и для нее, и для него, – случилось первое искажение. По грандиозному плану «установим рамки для бешеной энергии твоего искусства» прошла огромная трещина.

Нарисованное Бетси существо было сформировано из развеваемых ветром клочьев, на пальцах длинных конечностей – заостренные львиные когти, словно выдранные из костюма какого-то шута. И посреди этого ярко вопящая аномалия вытянулась вперед и схватила Ларка, стоило ему забрести в студию к сестре. Человеческая рука, фотореалистичная, кропотливо прорисованная – ее стиль дико противоречил мягкой и податливой силе Эрнста.

Сейчас внутри Ларка что-то трещит и ломается, пока он смотрит на ее самую первую подделку, вспоминая, как сестра, беспомощная и обманувшаяся в своих надеждах, глядела на него, когда они вдруг оба поняли, как можно будет сдержать эту силу. В каждой картине должен быть выпускной клапан, мелкое искажение, через которое бы истекали силы Бетси.

Эта идеально вырисованная человеческая рука, как и прочие искажения, была аккуратно вырезана.

Гамли и его работодателям было недостаточно просто похитить его сестру. Они одновременно уничтожили дело всей ее жизни. Ларк чуть ли не задыхается от несправедливости всего происходящего.

Неужели за ним все еще следят?

Ларк еще раз бросает взгляд на горящие вдоль потолка лампы. В душе нарастает паранойя. А если у каждого светильника по камере? В голове звучит и затихает сводящий с ума голос Гамли: «Прирежь ее». Перед глазами у Ларка все плывет. Он прислоняется к стене, на миг задумывается о том, что он голоден и надо бы перекусить, но потом спрашивает себя, не предательство ли это по отношению к сестре? Как он вообще может думать о еде, когда Бетси похищена?

С ней ничего не будет, – напоминает он себе. Ничего не будет, пока он выполняет поставленную перед ним задачу. Он вспоминает о загадочных, словно бы рассыпающихся под рукой страницах.

Наверху его ждет «Бессоница».

Телефон Ларка снова вибрирует. Тот смотрит на мобильник, но видит лишь, что пришло сообщение с незнакомого номера. Там фотография.

Огромная комната без окон с высоким потолком. Достаточно большая, чтобы вместить целый олимпийский бассейн – правда, пол целиком покрыт то ли глиной, то ли бетоном. Стены и потолок находятся примерно на одном расстоянии друг от друга. Вероятно, это ангар. Впрочем, это все не важно: фотография довольно низкого качества, возможно, сделана в спешке, слишком уж она размыта.

В центре помещения какой-то комок – единственное, что выделяется на фоне этой пустой, даже пустынной, камеры. Ларк увеличивает изображение.

Разумеется, это Бетси. Стоит на коленях, упершись ладонями в бедра. Глаза закрыты, голова чуть наклонена вперед, словно сестра прислушивается… к молитве, произносимой за обеденным столом, что говорит невидимая сейчас Грейс.

Ларк судорожно втягивает воздух и дрожащими пальцами печатает: «Докажи, что она жива».

Он почти что ждет, что в ответ последует что-то вроде: «Не ты здесь командуешь».

Вместо этого приходит четырехсекундное видео. Ларк нажимает кнопку воспроизведения.

Оно начинается с той же точки обзора, что и фотография: от размытых границ этой огромной комнаты. Затем оно словно устремляется вперед – картинка не увеличивается, нет, это оператор приближается. Камера налетает на сестру. Звука нет, но Бетси словно будит какой-то шум. Она вскидывает голову, и камера, несмотря на то что движется с огромной скоростью, каким-то образом застывает, совершенно неподвижно, умудрившись запечатлеть ее лицо.

Ларк делает глубокий вдох и задерживает дыхание. Кажется, на лице сестры нет никаких повреждений. Душу наполняет чувство облегчения, Ларк глубоко вздыхает и сползает спиной по стенке.

Приходит второе видео. Ларк запускает и его.

Бетси открывает глаза.