Гриффин Бельмонт открывает массивную, богато украшенную дверь, и из-за нее вырывается порыв холодного воздуха. «Горного», – подбирает правильное слово Ларк. Он несет нотки сосны, грязи, воды. Как будто ты снова оказался на Хребте. Пистолет служителя упирается в спину, заставляя сделать шаг внутрь. Аша прижимает Рианну к груди. На стекле играют пестрые полосы света.

Камера, которую он видел до этого только на фотографиях, чуть размыта – словно нарисована размазанной пастелью. Он идет по комнате, и ему кажется, что она нереальна, будто бы вырвана из иного мира. Да и вообще создана для какой-то всемирной выставки самых масштабых пейзажей. Высоко вверху тускло пульсирует подобие потолка.

– Так много серого. – Аша смотрит на пол, разглядывая все эти градиенты: сланец, графит, свинец. Она делает шаг – и за ногой тянутся водянистые пряди: среди серых струек тускло поблескивают синие искры. – О! – Под воздействием поверхностного напряжения струя растягивается до тонкой филигранной нити и разрывается. Туфля шлепается обратно на пол. Или, точнее сказать, тонет в полу. От ноги расходятся маслянистые круги.

Ларка толкают в спину, и он идет вперед. Ноги погружаются в воду – пусть и не глубоко, но какие-то водовороты и завихрения видны. Ларк начинает догадываться: он идет по пропитавшей весь пол камеры фреске. Постепенно он начинает понимать, что здесь изображено: водопад – без начала и конца, без верха, и низа; кажется, что даже гравитация здесь пропущена через некую призму. По краям взбивается пена. Часть завихрений вьется вокруг крошечных цветных пузырьков, и ему даже вглядываться не надо, чтоб понять, что это искажения, вырезанные из картин Бетси. От них исходит знакомый поток болезненной энергии, вызывающей какие-то мимолетные приходящие и уходящие реакции, возникающие, когда он смотрит на иные картины, обычные картины, картины, не имеющие над ним власти.

– Яйца Кэдбери, – тихо говорит он, когда они приближаются к искажению, выдранному с «Маленького оленя»: рог, разрастающийся на девять точек – по одной на каждую стрелу, в автопортрете-гибриде. Благоухающее воспоминанием из детства, погруженное в океан искажение чуть колышется в воде. При взгляде на рога всплывает воспоминание, как они прятались в шкафу в комнате для гостей, делясь лакомством, украденным из магазина на углу.

Он вдруг словно погружается в зияющую бездну, которая не имеет ничего общего с камерой. Осознает бесконечную тайну своей сестры, ее загадочной души, кутающуюся в ветровку и прячущуюся под воротник.

– Конфеты из лакрицы, – вдруг говорит Аша, завороженно глядя на обрывок картины, парящий прямо под поверхностью. Сначала Ларк поражен ее словами, но потом понимает, что искажения действуют не только на него. – Марки «Good & Plenty», «Добро и изобилие». Жюстина их обожает, – продолжает Аша, пока они все идут и идут. – Я всегда смеюсь над ней, говорю, что ей же не восемьдесят шесть. Но когда мы их делим между собой, я ей говорю, что я добрая, а она изобильная. Это очень важно.

– Халапеньо во фритюре, – говорит Рианна. – Я вижу именно их. Мы с кузинами их ели в закусочной. И это лучшее, что у меня было. – Они все шлепают по воде бесконечного водопада. Здесь могла бы поместиться целая арена, один из тех южноамериканских футбольных стадионов, на которых вмещается по полстраны.

– Странно так говорить о человеке, рисующем подделки, – говорит Аша, – но твоя сестра настоящий оригинал.

Она не пытается дать профессиональную оценку, никого не раздевает глазами – хотя для Аши это было бы обычным делом. Сейчас в ее голосе звучит лишь благоговейный трепет, который в присутствии необъяснимого может почувствовать каждый.

– Жаль, что я не привез ее в город, – говорит Ларк. – Ты бы тогда могла познакомиться с нами обоими, а не только со мной. Мне бы хотелось…

Из тумана и тени, царящих в центре комнаты, выплывает скорчившая фигура, и он обрывает фразу на полуслове.

– Бетси! – Забыв, что в спину упирается пистолет, он бежит к ней.

Мертвый Крупп – где-то сзади.

А Бетси, живая, впереди.

Он бежит, и ноги скользят по воде, почти ее не касаясь, совсем как на фотографии Картье Брессона*, где над лужей застыл человеческий силуэт.

Он мчится меж искажений, разбрызгивая ртутно-скользкие кляксы сине-серой краски. Фотореалистичный узел из «Влюбленных». Подружка Слендермена Кэссета. Вызывающий зависть фрагмент башен де Чирико. Подшучивание над О’Кифф.

В конце концов, он наконец добирается до нее: Бетси стоит на коленях и медленно волочет кисть по воде. Ему осталось сделать всего несколько шагов – она поднимает взгляд, и он чувствует, как у него разбивается сердце: на лице у сестры лишь беспомощная, безнадежная сосредоточенность. И она не прекращает рисовать ни на миг. Кажется, что вода сама собой расцветает в кильватере кисти, пробирающейся сквозь бесконечный поток водопада.

– О боже мой… – Он наклоняется и целует ее в лоб. – О боже, Бетси.

– Я соскучилась по тебе, – говорит она.

– Я тоже безумно соскучился.

Она вновь возвращается к картине.

– Я не могу остановиться. Мне кажется, что я застряла здесь навсегда. Извини.

На мгновение все становится неважным – все эти Бельмонты, служители, даже это ужасное место. Есть только Ларк и Бетси – и они снова вместе. И, даже находясь здесь и сейчас, он все равно чувствует легкость и полную свободу: как будто рванулся к краю Хребта и прыгнул с обрыва – и вдруг обнаружил, что не падает. Он просто висит в воздухе, подвешенный навечно.

– Ты тоже извини.

– За что? – Она тащит кисть через водопад, чуть поворачивая руку, немного вращая запястьем – так, что кажется, будто у нее в руке нет ни единой косточки. Но ей все-таки удается поднять на него глаза. – Это прекрасное ощущение.

Грозовая туча тоски словно взрывается внутри.

– О Бетси!

Внезапно он чуть не задыхается от вони: пахнет гнилью и плесенью. Он поворачивается и видит, как через дверь входят двое послушников, несущих простой деревянный стул. Судя по всему, Гриффин и нетвердо стоящая на ногах Хелена как раз ждут того, кто сидит на нем: худощавое создание, закутанное в грубое шерстяное одеяло. На голове – черная широкополая шляпа, полностью скрывающая лицо. Прислужники ставят стул прямо над одним из крошечных водоворотов и, склонив головы и сложив руки на груди, почтительно отступают назад. Ларк невольно задается вопросом, какое из искажений, созданных Бетси, находится в водовороте, над которым стоит стул.

Камера словно сжимается. На него нахлестывает дикая клаустрофобия, продирающая морозом по коже. Он даже оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что стены не начали сдвигаться, обрастая изнутри мусором, – но они окутаны туманом. Ларк поднимает глаза к потолку, на котором все так же струятся дымные потоки, и почти что чувствует, как тот нависает над головой, готовясь обрушиться в любой момент.

– Боже мой… – Аша нащупывает его руку. – Ты тоже это чувствуешь?

– Ага. – Он изо всех сил стискивает ее ладонь.

Рианна дрожит:

– Кажется, нам пиздец.

Скорчившись над фреской, будто бы даже сложившись в нее, Бетси продолжает писать картину все с той же методичной быстротой преданного делу монаха, склонившегося над ценной рукописью.

Гриффин встает позади фигуры в кресле и осторожно снимает с нее одеяло и шляпу. И по мере того, как спадает покрывало, зловоние становится все более невыносимым – теперь к запахам добавляется вонь прокисших старых простыней, лежащих на грязной кровати. Перед Ларком раскрывается запекшаяся гниль проведенных в неподвижности столетий, распахивается саркофаг, в котором заключен воздух мира, который даже вообразить себе невозможно. Застарелая грусть, возникающая, когда открываешь капсулу времени и обнаруживаешь лишь пустоту и стойкий запах гниения.

Ашу снова тошнит, но рвать ей больше нечем. А Ларка мутит так, что даже слабость накатывает. На шее сзади выступил холодный липкий пот.

Гриффин осторожно разматывает полуистлевший шарф, обернутый вокруг шеи и головы фигуры наподобие бинта. На фреске оседает пыль, в странных потоках кружатся крошечные мерцающие пылинки.

Наконец, становится понятно, что на кресле сидит мужская фигура – и Ларк с трудом борется с желанием отвести взгляд.

– Мариус ван Лиман, – говорит Аша.

– Этого не может быть, – выдыхает Ларк. Но сомнений быть не может.

Мариус ван Лиман, повешенный на Хребте в 1751 году, медленно поднимается со своего стула. Служители безо всяких эмоций смотрят на него, и Ларк невольно задумывается, какие же ужасы они привыкли видеть, находясь в этом месте.

Ван Лиман делает глубокий довольный вздох – так может вздыхать человек, погружающийся после долгого тяжелого дня в горячую ванну. Голая плоть покойника – странного, серовато-бледного цвета, как мясо, уже начинающее протухать. И все же он не разлагается. Что бы ни связывало его плоть воедино, справляется он с этим великолепно. Запавшие глаза ван Лимана встречаются со взглядом Бетси, на миг отвлекшейся от картины.

– Великолепная работа. – В его голосе слышится шелест иссохших крыльев, трущихся о хитиновый панцирь. Многозначительный взгляд, оживленный пламенной похотью, перебегает с Бетси на Ларка. – Дети мои.

Губы Гриффина дергаются в немой ярости – какое пренебрежение! Хелена отворачивается и скрещивает руки на животе.

Мгновение спустя за голосом ван Лимана следует его дыхание, принося вслед за собой странную, диковинную атмосферу. Ларк словно бы оказывается в коконе многовековой вони из его рта, безумного зловония, несравнимого с ранее прорывавшимся запахом, – и эта вонь несет с собой воспоминание о нестерпимой жажде ван Лимана. Ноздри обжигает резкий уксусный запах, проникающий прямо в череп.

Между глазами словно узел завязывается – и он кричит от нестерпимой боли. А та все усиливается, как будто прямо в голову заползло и отложило яйца ужасное извивающееся насекомое. И вылупиться из этих яиц должно лишь одно – ужасное понимание уничтоженной и ожесточенной души ван Лимана.

Ларк сгибается пополам, впившись влажными глазами в фреску под ногами. Вокруг уже произошло столько необъяснимого, но ни к чему подобному он не был готов. Он привык, что центром отсчета для существующей системы координат всегда будет человек, – а сейчас он словно попал в ядовитый поток из нечистых ран, открытых язв, грызущих их личинок, ужасных медицинских практик восемнадцатого века, в болезненном потоке струящихся по камере. Изо рта течет слюна. Он, хватаясь за руку Аши, изо всех сил пытается устоять на ногах, удержаться под натиском покойника, живым явившимся в этот мир.

– Порченый, – говорит Бетси, продолжая рисовать великолепные волны, украшенные белыми гребнями пены.

Рианна, крепко прижатая к животу Аши, начинает бормотать какую-то молитву.

Аша начинает плакать. Ларк слышит, как она снова и снова повторяет имя Жюстины.

Ему наконец удается поднять глаза – и он видит, как ван Лиман опускается на узловатые колени. Вода заливает голени. Видны лишь скорбные серые круги его пяток.

– Отец! – Гриффин бросается к ван Лиману. Хелена, все так же томно покачиваясь и чуть отводя глаза, остается на месте. Ван Лиман с неожиданной силой вскидывает руку, изо рта вырывается шипение – и Гриффин замирает.

А ван Лиман сгибается в поясе и припадает губами к фреске, жадно глотая и смакуя воду, созданную Бетси. От него исходит волна чистого восторга. Сквозь стойкую вонь доносятся стоны. Приглушенные крики заходящихся в экстазе людей.

Ларк с отчаянием смотрит, как ван Лиман поглощает шедевр Бетси, впитывает весь итог работы ее жизни. Воскресший покойник дрожит и корчится, как рыгающая шерстью кошка. И с каждым глотком воздух в камере становится все грязнее. Бетси стонет, кисть погружается в смятую фреску. Ларк, с трудом удерживаясь на ногах от нахлестывающих волн тошноты, бредет к сестре и кладет руку ей на спину. С губ Бетси срывается горестное причитание.

Касаясь ладонью костлявой спины, Ларк чувствует, как ее тело начинает съеживаться по мере того, как ван Лиман черпает силы из ее работы, – даже кожа натягивается на костях.

Все так же, не отходя от сестры, Ларк поворачивает голову. Камера с легким щелчком встает на место на долю секунды позже, чем это должно быть. Гриффин наблюдает за ван Лиманом со смесью бессилия и отвращения.

– Возьми меня! – кричит Ларк. – Возьми меня вместо нее, ублюдок!

Гриффин бросает на него мимолетный взгляд:

– Ты выполнил свою часть работы.

Ван Лиман медленно отрывает голову от фрески. Изо рта текут потоки воды, спадая на тощую грудь. Кожа утратила прогорклый блеск. Он даже обрел некую мясистость. Глаза – пронзают насквозь. Ужасное дыхание заражает воздух приторными сладкими миазмами.

Нечто, скрытое в воздухе, поднимает ван Лимана на ноги, а затем – все выше и выше, вытаскивает его из воды: болтающиеся ноги зависают на фут над поверхностью водопада, будто он подвешен на невидимом шнуре.

Хелена задыхается и брызжет слюной. Гриффин начинает отворачиваться, замирает и медленно поворачивается обратно – будто преодолевая огромное сопротивление. Бледный, измученный, он не отводит напряженного взгляда от отца… А голова Мариуса ван Лимана вдруг резко наклоняется набок – так, что ломается шея, и он безвольно повисает над водоворотом с затонувшим в нем искажением.

Тело все еще раскачивается на невидимой веревке, а морщинистый рот Мариуса ван Лимана вдруг открывается. Зубы похожи на зазубренные куски засохшего дерева. Острые желтые глаза останавливаются на Ларке и Бетси.

Потрескавшиеся губы растягиваются в усмешке.