Напитки в «Золотом абажуре» за счет заведения. Бет Два уже несколько дней бесплатно поит постоянных посетителей. Жалюзи опущены, но сквозь планки проникает осторожный свет, вновь постепенно сменяющийся на темноту. Время от времени в заведении появляются ошеломленные люди, ищущие укрытия. Те, кто провел в Уоффорд-Фоллсе всю свою жизнь, глазеют на столики, мишень для дартса, музыкальный автомат с таким удивлением, будто на съемочную площадку попали.

– Ничего, – объявляет она, переключая единственный телевизор, стоящий в углу, над автоматом для игры в покер, с одного пустого канала на другой.

– Попробуй местные каналы, – предлагает Джерри. Констанс хлопает рукой по стойке. Беспокойство Бет Два возрастает.

Это поведение совсем не в духе Констанс. Такое чувство, будто какие-то личные качества начинают выходить у людей из-под контроля. Проявляется скрытая агрессия. Как будто у всех есть какие-то дополнительные причины бушевать.

– Она же сказала «ничего», Джерри, – говорит Констанс. – Я уверена, Бет знает, как работает телевизор. Ты такой всезнайка – а на самом деле придурок.

У Джерри отвисает челюсть. Затем он закрывает рот, качает головой и принимается изучать свой напиток.

Бет Два передает Констанс трубку стационарного телефона:

– Попробуй еще раз позвонить, хорошо, Констанс?

Сотовой связи давно нет. От стационарного телефона она тоже ничего не ждет – она миллион раз набирала 911, – но, по крайней мере, это на полминуты займет Констанс.

Бет Два даже не уверена, закрыто сейчас заведение или нет. Но, как бы то ни было, дверь сейчас открыта для всех, кому нужно место, чтобы затаиться на некоторое время и сбежать от уличного безумия. Ее дочь, Тейлор, находится в помещении сзади. Здесь безопаснее, чем дома, – особенно теперь, когда для того, чтобы попасть домой, нужно дойти до пересечения Мейн-стрит и Маркет-стрит, в самый эпицентр делового района Уоффорд-Фоллса. «Абажур» расположен на западной окраине, в последнем бастионе уличной торговли и исторических памятников.

Бет Два прекрасно понимает, что все ее размышления не более чем бактерицидный пластырь для разума, успокоение для мозга – эти попытки вести себя в «Абажуре» как обычно, думать, что оставаться здесь «безопаснее», чем идти куда бы то ни было. Она ставит стакан на ополаскиватель, и из него брызжет вода. Затем она достает бутылку пива и ставит ее перед Анджело.

– Ты святая, – говорит он.

– Расскажи это папе римскому.

И никому из благодарных посетителей она, конечно, не расскажет, что в тот миг, когда начался пожар, она затолкала Тейлор в «Хендай» и попыталась убраться на хер отсюда. Но к тому моменту, как она добралась до фермы Хаверчаков, Бет поняла, что движется совсем не в ту сторону. Город замкнулся сам на себя, как лабиринт, нарисованный на смятом коврике в закусочной. И придурка Хэнка, как обычно, нигде нет.

Кстати, о Хаверчаках: словно по сигналу, в дверь врывается Терри. И, даже находясь за стойкой, Бет Два чувствует, что он сплошной комок нервов.

– О черт… – Терри видит, что здесь есть люди. – У тебя открыто.

Бет Два пожимает плечами:

– Почему, черт возьми, нет? Как обычно, Терри?

Он качает головой и направляется к бару странной походкой, как будто пытается стряхнуть с плеч влагу, хотя, насколько Бет знает, на улице совершенно сухо. От него пахнет потом и дымом. Блестящая лысина измазана сажей.

– Я не могу дозвониться до Джейми-Линн или девочек, – говорит он.

Бет бездумно возится с барной тряпкой, понимая, что не может остановиться. Потому что, если она остановится, ей придется задуматься, что происходит.

– Ты был на ферме?

– Я пытался, – говорит Терри. И все понимают, что это значит. Понимают, как это абсурдно и ужасно. Я пытался туда попасть, но не смог ничего найти. Не смог найти место, где я прожил двадцать три года. Вместо того чтобы попасть туда, я приехал к ручью, или к «Ароматному Барбекю у Дейва», или на заправку на 78-й улице. И по дороге я увидел то, что видеть вообще не должен. – Она вообще была здесь? Джейми-Линн?

– Не-а, – говорит Бет Два. – Не видела ее с вечеринки по случаю дня рождения Ларка.

– У него была вечеринка по случаю дня рождения?

– Экспромтом. В любом случае после она не приходила.

– Девочки… – Терри смотрит куда-то вдаль, скользит взглядом по доске для игры в дартс – на ней мелом написан результат последней игры Йена в крикет – и качает головой. – Черт возьми, я вообще уже ничего не знаю. Наверное, как и все. Я просто хотел бы поговорить с ними, убедиться, что они в порядке.

– Я уверена, что с ними все в порядке. – Бет Два, как обычно, наливает Терри двойной бурбон «Maker’s» со льдом.

Дверь распахивается. На пороге Эдди-Старьевщик, из рассеченного лба течет кровь. Выглядит это так, словно он пытался вырезать себе на лбу новые морщины.

– Блудный сын! – восклицает Энджело.

Джерри поворачивается к нему:

– Заткнись на хуй!

– Эй! – Бет Два тычет пальцем в музыкальный автомат. – Успокойся. Поставь какую-нибудь мелодию. – Она поворачивается обратно к двери. – Иди сюда, Эдди. – Она смачивает водой чистую тряпку для столешницы. – Давай промоем порез.

– Горит, – говорит он.

– Что?

– Все вокруг.

– Здесь ты в безопасности, – говорит она.

Он качает головой. Затем начинает смеяться. Хохочет так, что сгибается пополам. Будто услышал самую смешную вещь в мире. Лучшую шутку. А потом сплевывает кровью на пол.

– Иди сюда, сядь, – повторяет Бет.

Но Эдди, не говоря больше ни слова, вновь исчезает за дверью. Он ушел.

Из музыкального автомата гремит песня Роя Орбисона «Only the Lonely».

– Господи, Джерри, – говорит Бет Два. – Будешь и дальше запускать такую пакость, и мы точно все подохнем.

Свет гаснет. Музыка смолкает. Энджело смеется.

– Божественное провидение.

– Твою мать… – вздыхает Бет Два, выбрасывая тряпку в мусорное ведро.

– Следи за языком! – рявкает Констанс. – Тупая шлюха.

Бет Два пропускает это мимо ушей.

– Эй, Ти! – окликает она дочь. – В картотечном шкафу лежат свечи, принеси их, пожалуйста!

Никакого ответа. Энджело снова смеется. Тейлор в очередной раз показывает на деле, как выглядит подростковый молчаливый бунт.

Джерри затягивает песню Роя Орбинсона с того же места, где закончил он – только поет дрожащим душераздирающим голосом.

– Тейлор! – снова пробует Бет Два. Ждет секунд двадцать, а потом сама идет в заднюю комнату.

Тейлор сидит на деревянном стуле, откинувшись назад, подогнув ноги к самой груди и упершись кроссовками в край стола – дома это делать запрещено, но они же сейчас не дома, и Бет Два насрать, что Тейлор оставляет на столешнице заведения грязные отпечатки обуви. Что ей Кевин сделает? Уволит? Ну, удачи в том, чтобы найти себе Бет Три, которая будет все это дерьмо разгребать.

– Эй! – Бет Два, прислонившись к дверному косяку, окликает дочь. В наступившей тишине слышно дребезжание какой-то визгливой поп-музыки, больше всего напоминающей проигрываемый на тройной скорости саундтрек из компьютерной игрушки. Под капюшоном худи Тейлор – новые наушники с шумоподавлением. Глаза закрыты. Замерев совершенно неподвижно, она лишь дрожит в такт музыке, не обращая внимания ни на присутствие матери, ни на отключение электричества, ни на что бы то ни было еще. Бет Два задумывается, а не знакома ли уже ее дочь с сигаретами, а затем решает, что, наверное, знакома. Черт возьми, да Бет сама, когда была ровесницей Тейлор, курила. И сейчас это кажется неуместным лишь потому, что Бет стала слишком старой и Тейлор на ее фоне – просто младенец. Плюс у нее до сих пор брекеты стоят.

– Тейлор, – снова пытается окликнуть дочь она – хотя и без особого энтузиазма. Затем качает головой, подходит к щербатому картотечному шкафу, стоящему в углу. Верхний ящик забит драгоценными «документами» Кевина – все они в папках цвета древесной коры. Бет роется в стопке пожелтевших бумаг и достает три огарка и коробку длинных красных свечей – их вполне можно на Дне благодарения зажигать.

– Спасибо за помощь, – говорит она. Тейлор пишет маркером на своем колене, прямо на джинсах. Бет Два несколько секунд смотрит, вспоминая день, когда она купила ребенку эти чертовы джинсы – причем в хорошем торговом центре, – а сейчас на них красуется новая пентаграмма.

Стоя в дверях офиса, она слушает, как Констанс начинает рыдать. Старуху бросает из одной крайности в другую: то она жесткая, то сентиментальная. Как раз то, что им сейчас нужно. Бет Два закрывает глаза, вспоминая, как она ехала по необъяснимому маршруту – который провел ее через весь город, – для того чтобы снова вернуться обратно. Ее охватывает отвращение. Невозможность всего этого. Устроенное Констанс представление «горе мне» словно пронзает ее, просачивается прямо в кости. Бет Два вздрагивает. Старушка прямо новых высот добилась. Впрочем, неважно. Выплесни свое горе, Констанс. «Абажур» совершенно безопасен. Господь знает, что тебе больше поплакаться негде.

Кто-то из завсегдатаев присоединяется к ее вою, вплетая в напев унылое бормотание, странные размеренные всхлипывания, звучащие на низкой частоте. Бет Два озадаченно распахивает глаза. А это еще кто, черт возьми? Джерри?

Больше не оглядываясь на Тейлор, она выходит из комнаты. Заворачивает за угол и делает глубокий вдох, готовясь к тьме, возникшей из-за вырубившегося электричества, к выплескивающемуся наружу отчаянию старухи, да и ко всему остальному, что творится в этом чертовом городе.

Бар переполнен новой странной энергией. По полу скользит пара дрожащих и нереальных фигур, кренящихся на бок, как тонущий корабль, из их сморщенных пастей несутся рыдания, а тела переливаются красками, которых Бет Два никогда не видела. Эти цвета кажутся пародиями на известные ей оттенки, но которых еще не существует, позаимствованные у столов, плакатов на стенах, старой алюминиевой плитки на потолке.

Крепко сжав свечи, она понимает, что не может пошевелиться. И не может сказать, хочет ли она шевелиться. Холод страха леденит душу, и все же он где-то там, вдали. Констанс, Джерри и Энджело сидят, склонившись над своими напитками, не сводя глаз с незваных гостей. Они тоже насторожены, но не слишком напуганы. Констанс распахнула рот.

Двое незваных гостей наклоняются вперед под таким углом, что делает следующее движение невозможным, но они одновременно скользят прямо к Терри с плавностью, совершенно не соответствующей их внешности. Бет Два с каким-то отстраненным и тупым восхищением видит, как губы Терри начинают дрожать. По лицу текут слезы. Одно из этих существ начинает выпрямляться, и Терри уже смотрит прямо в его сморщенный рот. Зубастая пасть медленно начинает всасывать кусочки клетчатой фланелевой рубашки Терри. Рисунок перетекает в складки тела твари. Терри пристально смотрит на обрывки похищенной у него реальности. А потом вдруг встает, вытягивается, словно ему в позвоночник вонзили прут, открывает рот и жалобно скулит, как потерявшийся щенок. Бет Два, держа в руках свечи, слышит, как его вой присоединяется ко все нарастающему хору.

Первая тварь стоит прямо перед Терри, их лица разделяет всего несколько дюймов, и кажется, что они пристально смотрят друг на друга, хотя Бет не может сказать, есть ли у этого создания глаза.

Она отстраненно спрашивает себя, не пора ли им всем бежать. Но разлившаяся в воздухе печаль так тяжело давит на нее и она так устала. Да и вообще, разве эти древние попойцы могут бежать? Лучше просто посидеть и допить содержимое своих стаканов.

Вторая тварь берет Терри за правую руку и, кажется, внимательно рассматривает ее. Затем берет его за левую и продолжает разглядывать. Бет Два думает, что, должно быть, Терри очень трудно стоять, так идеально выпрямившись. Но в следующий миг вторая тварь с огромной скоростью дергает верхней конечностью. В воздухе дрожит размытое пятно. Рука Терри, аккуратно и бескровно отсеченная у самого запястья, падает на пол. Он все так же плачет, но не кричит. Воющая тварь, должно быть, срезав руку, одновременно – как бы это правильно назвать? – прижгла рану. Мелькает новое размытое пятно, и тварь отрывает плечо Терри. И снова нет ни капли крови. Все очень мирно, тихо. Когда плакальщики отделяют часть живота Терри, мысли Бет Два начинают немного путаться. Вот они отрезают ему правое бедро от паха до колена, и Терри выпрямляется на одной ноге. Он рыдает, из носа текут сопли.

Первый плакальщик собирает кисть, предплечье, живот и бедро в аккуратную кучку на полу. Затем пара движется дальше по бару. И завсегдатаи, рыдающие вместе с ними, постепенно покидают хор, по мере того как плакальщики завершают свое служение. Куча растет.

К тому времени, как они приближаются к Бет Два, их печальные звуки превращаются в однотонную гудящую ноту. Плакальщики принесли в бар тихое созерцание, и она испытывает смутную благодарность. Грустить – это нормально, потому что без грусти не может быть счастья. В сморщенной пасти плакальщика виден джинсовый топ Бет. Ее глаза затуманиваются от слез, спина содрогается в конвульсиях и с хрустом выпрямляется. Легкое тянущее ощущение в бедре, затем в ухе, затем в колене. Затем – пустота.