Рассвет встретил их разрушениями и странным чувством, будто на Хребте что-то сломалось. Чтобы добраться сюда, потребовалось не меньше часа. А может, и все два. Время стало столь же эластичным, как и извилистые дороги. Чтобы проехать куда нужно, им пришлось вернуться назад, сделать петлю, преодолев охваченный пожарами Уоффорд-Фоллс. «Крупп и сыновья» не пострадали, но в соседнем магазине разбито стекло. Сидевший за рулем, забрызганный кровью Ларк просто поражен странным движением языков пламени, застрявших в окнах магазина вейпов. Поражен тем, как ненатурально пламя застряло на огромном расстоянии от того, что именно должно было гореть. Жители без дела слонялись меж домами, заблудившись на улицах, по которым ходили десятилетиями. Конь с фермы Джейми-Линн галопом пересек рынок, направившись то ли к бейсбольным полям, то ли к предгорьям за ними. Дети разглядывали свои отражения в зеркальном стекле. Кто-то вынес лампы из антикварного магазина и расставил их вдоль тротуара. Аша молча смотрела в окно на творящийся вокруг хаос, а Крупп вновь переформатировывался.

«Бессонница» застыла на вершине Хребта в своем безумном великолепии, и Ларк вдруг остро ощущает синдром самозванца, которого он не испытывал с тех пор, как была продана «Цитадель». Он паркует пикап на опушке у сосен и рассматривает скульптуру, пытаясь вспомнить, как она выглядела, когда они были здесь прошлый раз. Как давно это было? Кто его знает?

Ларк изучает, как именно соединился меж собой весь материал скульптуры. Кирпичи, воск, радиатор, гвозди, клавиши пишущей машинки. Части детского гроба. Он вспоминает тематическую связь всего, что было здесь использовано: недуги и лекарства. Постель для усталых.

Небо светлеет, разбрасывая яркие вспышки, похожие на пляшущих в водопаде пескарей. Свет отражается и от «Бессонницы», порождая преломление, которое лишь усиливает мысль, что он не имеет ничего общего с тем, что из себя представляет скульптура сейчас. Он не Бетси. Его работы не пронизаны невозможным. Дар принадлежит лишь ей одной. И все же скульптура, безусловно, эволюционировала.

– Ну, – тянет Аша, – это определенно говорит само за себя.

Он смотрит на нож, разглядывает расчлененный каркас кровати. Они будто бы выросли, стремясь к небу, как сорняк, предоставленный самому себе. Как исказившаяся банка была словно заражена каким-то органическим цветением, так и через все ДНК скульптуры проходит ощущение пластичности. «Бессонница» укоренилась на Хребте.

– Я здесь ни при чем, – отрезает он.

Бестелесный голос Джейми-Линн по-прежнему отдается эхом в голове.

Сначала водопад. Затем конь. Затем жизнь грядущего мира.

Он смотрит поверх опущенной головы Круппа.

– Ты в порядке?

– Разумеется, нет. – Она цепляется за ручку двери и на миг замолкает. – Я убила эту женщину.

Ларк сглатывает:

– Джейми-Линн. – Ее имя, соскользнувшее с губ, заставляет его снова вспомнить о вечеринке, состоявшейся после ее тяжелых родов, напоминает, как они одновременно рванулись к картофельному салату, наперегонки пытаясь ухватить большую пластиковую ложку. Вот Джейми-Линн отталкивает его – словно они играют в бейсбол. Они смеются, словно снова стали детьми.

– Мне очень жаль, Ларк.

– Это была не твоя вина. Мы все ее видели.

Слышали.

– Все было кончено еще до того, как мы туда добрались, – продолжает он.

Кто-то должен сказать Терри, – думает он. – Твои дочери мертвы. Джейми-Линн тоже.

– Все это на моей совести, – шепчет он, чувствуя, как на плечи обрушивается тяжесть произошедшего. Все эти смерти, пожары, дети, уставившиеся в витрины на Мейн-стрит. Салли, бегущая в никуда. Скульптура за окном как будто чуть вздрагивает, словно подтверждая его слова. И эта фигура кажется одновременно чем-то чудовищным, огромным – и в то же время хрупким.

– Я нажала на газ, – говорит Аша. – Я переехала ее.

– Я бы застрелил ее, но едва мог двигаться.

– Я не могла ясно мыслить. – Она еще крепче стискивает ручку, не в силах открыть дверь. – Это… создание… было столь ужасно. Я хотела бы сказать, что сделала это из милосердия, но это было бы ужасным заблуждением. Однако это не было простым слепым животным страхом. Скорее нечто совершенно инстинктивное. Я никогда в жизни не чувствовала ничего подобного. Как будто у меня не было выбора. Как будто я не могла остановиться. – Она сверлит Ларка умоляющим взглядом. – Что я за человек?

– Очень хороший. – Ларк вспоминает, как ему в лицо брызнула горячая кровь, когда он опустил лезвие пилы. – Ты хороший человек, – вновь повторяет он. – Ты пришла сюда, чтобы помочь мне, хотя не должна была этого делать.

– Я поссорилась с Жюстин. – Аша открывает дверь. Внутрь врывается холодный воздух, сопровождаемый шумом водопада. – Я сказала правду, что хотела тебя видеть, но я тебе не сказала, что у нас в квартире царила довольно напряженная атмосфера. Это был хороший предлог уйти. – Она делает паузу. – Я не знаю, что сильнее повлияло на то, что я сюда приехала. Иногда я просто делаю что-то. Я нехороший человек, Ларк.

– Ты целый год, который был для меня потерян, убирала за мной всю ту пакость, что я творил, будучи полным мудаком.

– Все, что ты делал тогда, было достаточно легко исправить. Люди зациклены на себе, они помнят лишь то, что делали сами, да и вообще, всем тогда было хреново.

– Я разбил морду какому-то мужику возле «Максорли». Ты в курсе?

– Разумеется, в курсе. Я оплатила его больничный счет. И, насколько я помню, в итоге с ним все было в порядке. Кроме того, твоей карьере не сильно повредило то, что тебя какое-то время считали немного непредсказуемым. – Аша, все так же сидя возле распахнутой двери, смотрит на скульптуру. – А вот я только что сделала то, что не исправить.

– Это была самооборона.

– Как скажешь. – Она достает Псалтирь из бардачка. – Пошли?

Они медленно шагают бок о бок по тропинке, ведущей к лысому плато Хребта.

– У меня кое-кто был, – говорит он. – Около семи лет назад.

На самом деле он вообще не собирался об этом рассказывать, но ему кажется, что мозг словно переварился. Слишком долго Ларк был на ногах, испытал слишком много адреналиновых всплесков. И теперь он столь же откровенен, как и любой, кто, проснувшись в воскресенье утром, мучается похмельем и выбалтывает все свои секреты, выбрасывая признания в утренний воздух.

Аша откидывает ветку. На землю падают сухие сосновые иглы.

– О чем ты говоришь? Точнее, о ком?

– О женщине, на которой я чуть не женился.

Они выходят на лысый выступ. Облака над головой подсвечены восходящим, таким близким и в то же время не особо горячим солнцем. Ларк прикрывает глаза.

– Почему ты этого не сделал?

Впереди высится «Бессоница». За ней, по ту сторону пропасти, каскадами низвергается в ущелье водопад. Его грохот постепенно отдаляется, становится тише, словно шум распространяется, двигаясь по какой-то петле.

– Селеста, – говорит он. – Так ее звали. Мы встречались два года и уже даже собирались куда-нибудь переехать, начать жить вместе, оставить Бетси одну в нашем доме. Теоретически я был полностью согласен – но это было ровно до того момента, пока мы действительно не стали присматривать дом. Я понял, что не смогу этого сделать. Я не мог снова ее бросить.

– Ты говорил об этом с Бетси?

– Она сказала мне, что я могу уехать, что с ней все будет в порядке.

– Но ты этого не сделал.

– Нет. Я остался. Селеста ушла.

– Хм, – выдыхает Аша. Они перебираются через камни, и Ларк чувствует, как они приближаются к границе того, что излучает «Бессонница». Воздух здесь гуще, еще один шаг – и они окажутся внутри воздушного пузыря, созданного скульптурой.

Он вытягивает руку, заставляя Ашу остановиться, и внимательно прислушивается. В этот миг ему кажется, что шум воды, отчетливый и отстраненный, буквально пролетает над древним заповедником, простирающимся по ту сторону пропасти на тысячу акров. Его движение образует не петлю, а скорее какой-то стремительный поток, похожий на описывающую круг линию на дисплее радара. Вот луч радара попадает точно в точку напротив Хребта далеко за насыпью, и водопад на мгновение замолкает. Но затем, достигнув самой дальней точки, он вновь возвращается. Шум становится громче. Надвигается странное кинетическое давление, как будто сейчас они обрушатся с вершины американских горок или их затопит мощной приливной волной. Ларк и Аша смотрят друг на друга. Она задерживает дыхание. Оглушительный шум надвигается на них и

все превращается в какое-то подобие

кристалла, и весь мир распадается на аккуратные дольки, как акула Херста под стеклянным куполом. Пусть Ларк и был готов к этому

удару,

ему трудно сосредоточиться,

мысли

сами собой путаются в голове. Он

словно замирает в этом пустом пузырьке времени, ожидая целую вечность, когда стабилизируется колебание чаш между всем, что он потерял, и всем, что он приобрел

за всю свою жизнь.

Все, что у него было, расколото на осколки значений и развеяно по ветру. Затеряно во времени.

Звук затихает – поток восходит на новый цикл. Линейное восприятие возвращается.

– О боже… – выдыхает Аша. Какое-то долгое мгновение смотрит на него, а затем, хватая ртом воздух, сгибается пополам. Он, теряя равновесие и чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, бросается к ней. Она вдыхает через нос и выпрямляется. Затем медленно выдыхает. – Кажется, я начинаю ненавидеть искусство.

– Пошли, – говорит он, поворачивая обратно на тропинку. – Думаю, у нас есть всего несколько минут – потом это вернется.

– Сам иди. – Аша открывает книгу. – Я буду твоим арт-директором. Так будет быстрее. – Она отрывает взгляд от книги, рассматривая скульптуру, затем переворачивает страницу. – Для начала возьми что-нибудь из средней части туши. И живее.

Ларк направляется обратно через сосны. Он страстно желает, чтобы она не называла, то, что его там ждет, «средней частью туши». Это звучит слишком холодно, слишком отстраненно. Это слово подразумевает, что мясо нарезано как в бакалее – чисто, аккуратно, точно, порционно – и главное, подходящим инструментом. Но в кузове пикапа его ждет совсем иное – куски плоти с места преступления, любезно совершенного для них убийцей-садистом, кем-то таким, кого никогда не будут романтизировать ведущие подкастов о настоящих преступлениях.

Ларк в ужасе отшатывается, увидев, что же он сотворил. Что он забрал с фермы Джейми-Линн. (И теперь, холодным серым утром, он узнает, что забрал оттуда не только порубленную коровью тушу.) Во тьме это все казалось ужасным сном. Но теперь он проснулся – и все покрыто мухами.

Средняя часть туши.

Наверное, стоит поискать в кузове пару перчаток. Разбудить Круппа и попросить о помощи. Но затем он отбрасывает обе мысли и погружает руки в кучу комковатой, спекшейся лохмотами плоти, липкой от полузасохшей крови.

Его рвет, он отворачивается, затем все-таки пытается собраться. Он должен это сделать.

Среднюю часть туши Ларк выбрать точно не сможет, но он уверен, что этот конкретный комок не является частью головы или ноги. Он изо всех сил убеждает себя, что это просто сырое мясо – и в какой-то степени так и есть, но это мясо, эта плоть – намного тяжелее и теплее любой куриной котлеты, которую он когда-либо мариновал. Средний палец случайно проникает в скользкий от крови канал, скользит по какому-то внутреннему изгибу: вероятно, некогда это было полостью для какого-то небольшого органа – возможно, одного из четырех желудков. Он вытаскивает кусок из пикапа, и за ним тянется длинная белая веревка из сухожилий. Его снова рвет.

Запах просто невыносим – ржавчины, крови и протухшего мяса. Ухватившись за этот ком двумя руками и держа его как можно дальше от себя, он тащится обратно к плато.

Когда он творил «Бессонницу», то находился в состоянии потока. Сейчас, создавая «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса», он подчиняется воле Аши. Она наблюдает за ним, смотрит, как он несет кусок говядины. Похоже, она не испытывает ни малейшего отвращения. Возвышающаяся над ними скульптура словно наклонена навстречу отдаленному шуму водопада, далекому, как отлив, но кружащемуся вокруг и приближающемуся все ближе.

Аша изучает Псалтирь, а он все смотрит на нее. Пальцы буквально впиваются в комок плоти. Кровь стекает по его предплечьям. Это отсутствие свободы воли во время творчества, это почтение, адресованное кому-то другому, совершенно для него непривычно. Сама логистика этой сборки ужасна и отвратительна – и в то же время Ларк испытывает другой колючий дискомфорт. Да, Бетси могла заходить в его студию, но она же не стояла там и не диктовала, что делать. Она была наблюдателем. А сейчас он просто стажер, одна из трудолюбивых пчелок Херста – если, конечно, не считать, что этот безмолвный гимн, возводящийся на Хребте, исполняется не для того, чтобы кого-то шокировать, создать искусственное возмущение или заставить газеты разразиться громкими заголовками.

Аша внезапно словно бы стряхивает с себя последние остатки отчаяния, на лице возникает властное выражение, и женщина вскидывает руку:

– Сюда, – диктуя, куда именно ляжет нарощенная на «Бессонницу» плоть.

И Ларк понимает, что стоит ему это сделать, и скульптура перестанет быть «Бессонницей», станет чем-то большим. Начнется новый этап великой симфонии.

Он подходит к

«Бессоннице» в тот миг, когда падающая вода

проносится

через его череп, возвращаясь, как свирепый

ветер, мчащийся по пустынной планете. Следуя за жестом Аши, он направляется туда, где угол кровати приварен к радиатору. Найдя взглядом заостренный, выступающий

кусок металла, он закрепляет

ломоть коровьей плоти на нем.

Ломоть

скользит и сползает вниз, оставляя след из багровой слизи на ржавом металле каркаса. А затем,

стоит звуку водопада устремиться прочь, через ущелье, завершая очередной цикл и проносясь сквозь древний

лес, первый кусок плоти «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса», застывает на выступающей части «Бессонницы».

– Задняя часть, – командует Аша. Теперь от нее исходит холод. Ларк даже воспринимает ее какой-то указующей фигурой в черном одеянии, отбросившей волосы на спину, застывшей высоко на холме. Она словно сошла с обложки альбома 1983 года, олицетворяя собой древнюю ведьму, жрицу. Аша обрела новый образ, воплощающийся все сильнее, при каждом новом возвращении шума водопада. И властность – это лишь внешнее его проявление.

Безмолвно повинуясь, он направляется прочь. Странно, но сейчас он безумно рад уступить все решения Аше. Создавая «Бессонницу», он в то же время стыдился того, с каким вдохновением подошел к этой работе – теперь, когда жизнь Бетси висит на волоске. Но сейчас он лишь безмолвный автомат. Крупп все еще спит, Ларк достает из пикапа какую-то перекрученную мешанину. Но, вытащив ее, он обнаруживает, что та все еще прикреплена к ребру. Вокруг ребра обвит пучок каштановых волос. В покрытом засохшей кровью комке запуталась пластиковая заколка в форме бантика. Он отцепляет пряди волос от ребра, они липнут к пальцам, бантик болтается прямо на них. Он опускается на колени, вытирает руку о землю, и несет Аше новую порцию мяса. Она окидывает его быстрым взглядом, бросает взор на Псалтирь, а затем указывает на разобранную пишущую машинку:

– Соедини с этим.

Ларк приступает к работе, наобум загоняя клавиши в розовато-серую массу.

Он все еще работает, когда к нему вновь возвращается нарастающий шум водопада, обрушиваясь

на него и сквозь него,

и буйство, и повторение этого мерцания на его окровавленных руках сочится сквозь него,

когда он вгоняет клавиши пишущей машинки в плоть, как свечи в праздничный торт, пока

мякоть не превратится в подушечку для булавок, забитую сплошными гласными.

Лишь вернувшись из пикапа в шестой раз, Ларк начинает различать в задумке Аши какой-то шаблон. Облачный покров рассеивается, утреннее солнце прорывается сквозь туман, разбрасывая лучи по холодному металлу «Бессоницы» и розовым мышцам «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса». Раздвоенные копыта украшают гроб ребенка. Мясо, вырезанное из различных частей туши, расположено вокруг скульптуры в странном равновесии. Это скорее напоминает украшение рождественской елки, чем лепку скульптуры, хотя, если учесть, что сам он творением не занимался, это нельзя называть ни тем, ни другим. Он превратился в безмозглый винтик в механизме этих безмолвных гимнов. Даже Аша, которая взяла на себя ответственность за всю операцию, просто интерпретирует Псалтирь.

Он держит бедренную кость. Разорванная плоть висит, как изодранный боевой стяг. Аша смотрит на него с презрением. Шум водопада – отдаленное бормотание. На вершине Хребта царит молчание, искусственно созданный вакуум тишины – кажется, что даже воздух здесь умер.

«Бессонница» украшена потрохами, увенчана кусками сырого мяса, окрашена кровью. И в самом создании этой скульптуры – но никак не в ее результате – чувствуется некое подобострастие. Если «Бессонница» была настоящей скульптурой, то «Червь, пожирающий плоть Дохлого Пса» – это всего лишь процесс, инсталляция, логическое обоснование которой еще нужно подыскать. И обоснованием этого стала возникшая сейчас иерархия. Сделав из него мальчика на побегушках, Аша превратила собственное отчаяние в некий краткий триумф – несмотря на то что сама Аша сейчас всего лишь жалкий червь, находящийся в плену у многовековой Псалтири, до неузнаваемости исказившей ее жизнь, она по-прежнему на одну ступень выше Ларка – человека, выполняющего приказы червя.

Ставшего дохлым псом.

Они оба – темные инструменты странной и ужасной инструкции, записанной в Псалтири.

Аша лишь указывает пальцем, больше не разговаривая с ним. Он ставит бедренную кость с куском плоти вертикально, заставляя ее удерживаться на месте с помощью огнетушителя и каркаса кровати, и невольно восхищается гениальностью своей спутницы. Он понимает, что изначально был слишком категоричен. Свободно и быстро играя с материалом при создании «Бессонницы», он и помыслить не мог о том, что она может быть встроена во всеобъемлющую схему, оказаться метавовлеченной в следующий безмолвный гимн. Он никогда особо не увлекался перформансами. Но Аша хорошо разбирается в концептуальном и, что более важно, прекрасно чувствует тот невидимый переломный момент, когда чисто концептуальное становится весьма монетизируемым – а на это даже в ее кругу общения способны очень немногие. Ведь реально – это просто магия. Превращение некой претенциозности в семизначную цифру.

А потому она просто идеальна для этой работы.

Он заставляет себя продолжить нить рассуждений: Крупп – гений, что вообще ей позвонил. Ларк отпускает бедренную кость, и она, окруженная неровным комком плоти, торчит вертикально вверх, в самом центре скульптуры. Краем глаза он замечает хрупкую коленку со свежими ссадинами и тупо гадает, чья она – Би или Лили. Как будто это сейчас имеет значение… Блевать уже просто нечем, мышцы болят от рвоты.

– Займись головой, – презрительно говорит она. По ту сторону пропасти лучи солнца играют на струях водопада. Он уже разворачивается, чтобы идти обратно к пикапу, когда звук вновь долетает с запада и бьет ему прямо в мозг.

Расколотый на мелкие призмы, он вновь вспоминает о

лице Бетси, покрытом

крошечными порезами, и говорит себе, что он почти у цели, что он почти закончил. Но когда он подходит к пикапу и заглядывает в кабину…

черт!..

там пусто.

Круппа нет. Пока Ларк устанавливал на место бедренную кость, Крупп, должно быть, проснулся и куда-то убежал.

Он кружится на месте, оглядывая лес. Никого. Решив, что сможет разобраться с этим через мгновение, он осторожно, стараясь не поскользнуться на месиве из крови и обрывков плоти, забирается в кузов пикапа. Лежащая рядом с вещмешком голова ждет его, распахнув огромные прелестные глаза.

Ларк замирает. Раньше он не замечал тяжести своего сердца. Сейчас, разбитое, оно ощущается как тысяча фунтов свинца у него в груди. Усталость, как шум водопада, как напряженное состояние бытия, настигает его, и кажется, что он сейчас просто рухнет на землю. Просто закончи все это, – говорит он себе. Ларк берет голову двумя руками и старается не смотреть в глаза, но они притягивают его взгляд, как пение сирен. Бледно-голубые радужки, длинные нежные ресницы. Влажное мерцание этих очей никак не сочетается с высунутым языком, спутанным мехом, торчащей из целого фонтана костей, перебитых циркулярной пилой, трубкой спинного мозга. И смотреть на все это так же тяжело, как чувствовать комок свинца, застрявший в груди на месте сердца.

Аша смотрит в небо. Там, над пропастью, завис беспилотник. И то, как бесстрастно, даже скучающе он выглядит, пробуждает в душе у Ларка ярость. Он с трудом сдерживается, чтобы не швырнуть голову в этот крошечный коптер. Аша переводит взгляд на Ларка.

– Сосредоточься, – говорит она. – Ты знаешь, что дальше делать.

– Расскажи мне.

Она захлопывает Псалтирь.

– Ты и сам знаешь.

Он отступает на шаг и окидывает взглядом свое творение. Не как два безмолвных гимна, а как единую скульптуру. Он очищает разум, представляет, как проходит из внутреннего двора к себе в студию. Даруя ему свободу при окончании создания «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса», Аша позволяет ему вновь стать самим собой. А он, чувствуя себя совершенно потерянным, пытается понять, как же долго он ей подчинялся.

Всю жизнь?

Скульптура, кажется, вытянулась по направлению к водопаду, даже куски коровьей туши теперь стремятся прямо к обрыву.

Беспилотник опускается чуть ниже, рассматривая получившееся.

В душе Ларка вспыхивает ярость Пропавшего года, и он вскидывает коровью голову на руках.

– Вы это хотите увидеть? – выкрикивает он дрону. Сейчас, перепачканный кровью с ног до головы, он словно знакомит Гамли, его работодателей да и всех, кто сидит в том огромном подземном кинотеатре, с этой головой. – Так посмотрите внимательно!

Ты сделал это.

– Ларк… – шепчет Аша.

Зрение туманится алым. Бросив последний взгляд на беспилотник, представив, что через окуляр он может заглянуть прямо в глаза тем, кто находится на другом конце камеры, он взбирается на основание скульптуры и опускает голову в центр, прямо на сковороду. Мясистый шлепок – и во все стороны летит зеленоватая жидкость, похожая на содержимое брюшка омара. – Нравится? – рявкает он дрону. – Хорошо разглядели?

Беспилотник пикирует вниз, разглядывая скульптуру. Он так близко, что его можно рукой достать, но Ларк вместо этого впивается взглядом в его объектив.

– Чтоб ты дерьмом подавился, Гамли!

Коровья голова бесстрастно озирает

все это своими прелестными глазами.

Водопад становится все мощнее,

то, что раньше было жалкой струйкой, уже превратилось в огромные ниспадающие каскады,

полностью заглушающие грандиозным оглушительным грохотом

сыплющего непристойностями Ларка…

но тот вдруг замечает, что за завесой падающей воды возникает нечто новое, и замолкает, прищурившись,

чтобы понять, что же там он видит. Дрон жужжит над скульптурой, оглядывая ее со всех сторон, то подлетая впритык, то отдаляясь от нее. Аша, прижав закрытый Псалтирь к бедру, пытается понять, что же разглядывает Ларк. Доплеровский эффект пропадает. Шум водопада зависает над Хребтом, как ему и пристало. Из пропасти поднимается туман.

Сначала появляется просто тень – игра света, негатив солнечного пятна. Фотографический сбой около вершины утеса, на котором неведомый великан повернул кран, включив водопад в тот миг, когда была завершена «Бессонница». Ларк смотрит на свои окровавленные руки, пораженный этой взаимосвязью – даже после всего, через что он прошел, он все еще до конца не может поверить, что инструкции Псалтиря действительно работают. Потом на него вновь нахлестывает чувство стыда – такое же, как вчера, – благоговейный трепет перед тем, чего он добился, кажется неприличным: это пощечина Бетси. Пощечина всему городу.

– Что это? – кричит Аша, указывая через пропасть.

Беспилотник, встревоженный движением Аши, взлетает вертикально вверх, словно его затягивает в облака.

Ларк видит, как тень в водопаде раскрывается вверх, постепенно поднимаясь по воде, словно желая поглотить пену и подняться по порогам.

Аша снова склоняется к Псалтирю. Ларк, очарованный своим творением, едва замечает, когда она подходит и встает рядом с ним.

– Посмотри на это, – говорит она, но он не в силах отвести взгляд от водопада. Тень с короткими запинками, как по эскалатору, продолжает подниматься вверх

– Смотри! – Она сует Псалтирь прямо ему в лицо. Книга открыта на последней трети, у заключительного безмолвного гимна – «Бог Петли».

По завершении первого и второго гимнов будут освобождены предвестники третьего. Чаша весов качнется, и равновесие будет нарушено. Страдание и лекарство – лишь основа для неприкрытого раболепия.

И начнется пир. Предвестники готовят путь.

– Какого хрена! – не выдерживает Ларк. Он неотрывно смотрит, как тень – предвестник – плавно набирает высоту. – Ты раньше не могла это показать?

– Я была занята созданием «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса».

– А прочитать до этого ты не могла? Нормальные люди сперва читают!

– А ты не мог?

Они напряженно следят, как тень вначале раздваивается, а потом дробится на мелкие обрывки, как стайка рыб. Скользкие и быстрые, лохмотья тени мчатся к вершине водопада. Там они сливаются воедино, взбираются на скалу и замирают, нагло повиснув над пропастью. Разглядеть можно лишь какое-то подобие головы, непонятные, торчащие в разные стороны придатки

(слишком длинные)

и почувствовать какой-то общий, поникший вид создания.

Вдруг раздается выстрел из винтовки. Следом – еще один, гулким эхом разносящийся по ущелью.

Ларк и Аша поворачивают головы. Из-за линии деревьев, прильнув к оптическому прицелу, выходит Крупп: черное ружье направлено на фигуру на вершине водопада.

Первое побуждение Ларка – вмешаться, заставить Круппа прекратить стрельбу – он ведь наверняка опять не прав. Но так ли это на самом деле? Разве в данный момент так уж неправильно стрелять в тень – в предвестника Бога Петли?

Впрочем, в данной ситуации, как и всегда, в центре его системы моральных убеждений – одна лишь Бетси. Что бы Крупп ни делал, это видит беспилотник. И если Крупп продолжит стрелять, люди на другом конце камеры могут причинить боль Бетси.

– Наконец-то я увидел водопад! – кричит Крупп. – Ненавижу его! Самый дерьмовый водопад в мире!

– Они наблюдают. – Ларк указывает на беспилотник.

Крупп вскидывает винтовку. Если Ларк правильно помнит, то в тот давний полдень, когда они стреляли во дворе у Йена, Крупп ни разу не попал. Дрон легко ускользает от первого выстрела.

Беспилотник мчится над пропастью, но тут ружье стреляет снова, и…