– Почему ты так и не женился? – Глаза Аши методично мечутся между зеркалами заднего вида, словно сейчас она заявит, что заметила хвост. Черный седан, едет через две машины от нас. Вот только они совершенно одни на шоссе 34, ведущем на север от старой усадьбы, расположенной у границы с Мейснервиллем, которая обозначена одной лишь черточкой ручья Грейткилл, тонкой закорючкой синей нити выползающего из Покипси. Семейная ферма, унаследованная Джейми-Линн, находится в верховьях Уоффорд-Фоллс, недалеко от границы округа, среди лоскутного одеяла изможденных сельских полей.

– Не знаю, Аша. А почему ты так и не вышла замуж? – Ларк объезжает лежащую поперек дороги ветку, густо покрытую листвой. Крупп, разинув рот, привалился к его плечу. Ларк задумывается, не перешел ли Крупп от обморока к переформатированию. Если так, то это утешает – друг не пострадал, он просто отдыхает.

– Мы никак не можем подписать брачный контракт, – отвечает Аша.

– Нужно ж беречь космические деньги Фелиции Рэймонд. Брачный контракт – больное место?

– Мы постоянно спорим.

– Мне кажется, спорить из-за этого глупо. Вы же любите друг друга, верно?

Аша издает гнусавый смешок:

– А ты бы, конечно, решил, что все дело в деньгах.

– Я ничего не решаю, я просто размышляю. Проблемы с доверием?

– Есть такое.

Ларк качает головой:

– Твой мир – это действительно нечто, – а затем быстро добавляет: – Я понимаю, что благодаря твоему миру существует и мой. Так что спасибо.

– Тебе действительно здесь нравится?

– Очень, – откликается Ларк, но в голове эхом звучит обвиняющий голос Круппа: «Тебе нравится быть самой крупной рыбой в это гребаном прудишке с кои». Он устало морщится. Им вдруг овладевает внетелесная легкость. На обочине шоссе мелькают светящиеся глаза, виднеющиеся у самой земли: лиса, или кролик, или енот. А дальше, у самого края дороги, уже журчит Грейткилл, поглощающий талый снег. Аша замолкает, и Ларк удивляется напористости ее вопроса, пока большая часть ревизионисткой истории, которой он себя пичкал, отходит на задний план. – Ну, – добавляет он, – я не знаю.

– Не знаю что?

– Нравится ли мне здесь. Ну, или… Как сказать. Я просто здесь живу.

Аша отводит с лица Круппа прядь волос с такой нежностью, что это кажется даже романтичным.

– Я могу добраться до Стейтен-Айленда за тридцать минут, – говорит она. – До дома моих родителей за сорок. И я могу пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз я возвращалась туда за последние десять лет.

– Они скучают по тебе?

Аша пожимает плечами:

– У меня есть братья и сестры. – Некоторое время она молчит. – Знаешь, раньше я не была с тобой полностью откровенна. Когда Уэйн позвонил мне – я не поверила его словам, но мне было все равно, правда это или нет. Я никогда не была здесь, Ларк. Мы виделись только в городе. И последние несколько лет это было очень нечасто.

– Понимаю.

Но он все еще не понимает, к чему она клонит. И в то же время он готов поклясться, что слышит где-то рядом журчание ручья, как будто его мягкий неумолкающий шум многократно усилен весенними дождями – хотя они еще даже не начались. Ему приходит в голову, что отныне Грейткилл, должно быть, питает водопад, зарождающийся напротив Хребта. География распутывается в сознании, смещается и тектонически меняет форму: вода течет вверх вопреки всем законам физики, вырывается из расщелины в скалах и стекает обратно, чтобы соединиться сама с собой в бесконечном цикле. Ларк чувствует, как его бьет дрожь, – не потому, что это невозможно, а потому, что отныне это уже не кажется ему невозможным. Впереди появляется и гаснет свет фар, и Ларк готов поклясться, что видит за рулем Салли, которая все так же ищет дорогу домой. Но потом все исчезает, и его пикап вновь остается на дороге совершенно один.

– Не уверена, что ты знаешь, сколько всего я сделала, чтобы тогда проявить себя, – вздыхает Аша. – Когда мы продали первые части «Цитадели».

Те дни вспоминаются фрагментарно. Очередная попытка вернуться назад: он пытается вспомнить, какой Аша была тогда, и создается впечатление, будто она изначально сформировалась на стыке искусства и коммерции, окраин и делового центра. Но это лишь умаляет все то, что она сделала. В то время, как Ларк сеял в душе семена маниакальных отключений сознания Пропавшего года, закладывая основу для прискорбного погружения в забвение, Аша занималась обратным. Наводила мосты, а не сжигала их. Он вдруг спрашивает себя, как часто на рассвете, когда только начинало заниматься туманное утро, она, пытаясь возместить ущерб, который он так беспечно нанес, звонила туда, где он находился. Ее невидимая рука расчищала все дорожки, управляла сделками, о которых он никогда не узнает, и позволяла ему удержаться на плаву. Возможно, он и создал свою нишу, но именно Аша не дала ей обрушиться.

– Знаю, – говорит Ларк. – Знаю. Иногда такие дни просто сливаются для меня воедино. Я не хочу быть неблагодарным.

Аша издает хриплый звук, который можно воспринять как разочарованный.

– Я не прошу благодарности. Вся твоя благодарность выражается финансово. Я просто не знаю, кто из нас забыл, насколько близки мы были раньше, и не оба ли мы виноваты, что наши отношения сейчас застыли на нынешней точке.

– Отношения, – повторяет Ларк, хотя сам не знает зачем. Может быть, если произнести это слово вслух, получится увидеть, как оно звучит.

– Ты изображаешь из себя сурового индивидуалиста. Я – раздраженную мать-наседку, ставящую тебя на место. Мы бросаем трубки, и новый разговор происходит через неделю. Дважды в год мы пьем кофе в забегаловке в Вест-Виллидж, ты всегда настаиваешь именно на ней, думаю, чтобы продемонстрировать приверженность к кухне в стиле «соль земли», как будто ничего другого ты не знаешь, и боже упаси, если ты приедешь в город, а я решусь пригласить тебя выпить более-менее приличный коктейль и закусить хорошими тапас. – Она постукивает ногтем по приборной панели, слегка царапает бардачок и убирает руки. Похоже на то, что она уже успела увеличить микродозу и от этого стала более задумчивой. – Я знаю, ты думаешь, что я просто так упомянула, что ты мой любимый клиент. В каком-то смысле это действительно так. Но есть и еще кое-что важное – за этим чувством стоит нечто реальное. Я не имею в виду, что ты мой любимчик, я имею в виду, что у нас есть общая история. Тогда у нас было что-то общее. Верно?

– Я помню, – начинает Ларк, чувствуя, как у него где-то в районе затылка зарождается чувство ностальгии, постепенно растекающееся по всему позвоночнику, – ту ночь, когда мы открылись с «Цитаделью», на том складе у Вест-Сайдского шоссе, на ничейной территории, которая потом отошла к грузоперевозкам. Ты заставила меня надеть костюм.

– О боже, я знала, что ты опять собираешься возмущаться по этому поводу.

– Но ты не стала помогать мне выбрать его, ты просто сказала: «Купи костюм».

– Я боялась, что ты натянешь какую-нибудь тряпку ручной окраски. Я очень нервничала.

– А потом, когда я появился в костюме, который я получил…

– В Армии спасения…

– Ты засунула меня в шкаф, забитый старыми кондиционерами, и заставила сидеть там.

– Ты был похож на Дэвида Бирна из «Не ищи смысла».

– Поэтому ты послала какого-то стажера из Нью-Йоркского университета купить мне джинсы и блейзер.

– Так было намного лучше.

– Я был похож на пенсионера из пригорода, решившего сыграть на гитаре в местечковой блюз-группе.

– Это все равно было лучше, чем когда-либо до или после этого. Помнишь разворот «Арт-форума»?

– Ты имеешь в виду ту единственную страницу, на которой они меня напечатали? Точно уж помню.

– Ты там на бобра походил.

Он так сильно смеется, что ему приходится резко нажать на тормоза, чтобы не вылететь прямо в Грейткилл. Оказывается, распутывать в голове узлы, о существовании которых он даже не подозревал, невероятно приятное ощущение. Последние несколько дней он был как сжатый кулак. А сейчас внезапно вспоминает, как Аша пыталась его развеселить, когда он, съежившись, сидел в раскрашенной в леопардовый принт угловой кабинке в «Мерли и Бесс», с глазами, окосевшими от дешевого джина с тоником, и разноцветными пятнами на лбу, возникшими от лампы с цветными стеклами – Сидни Шерман постаралась. Аша тоже смеется.

– Бобра? – наконец выдавливает он. – Что ты вообще имеешь в виду?

– На тебе, – она замолкает, чтобы вытереть глаза, – на тебе был тот коричневый кардиган в полоску, похожий на шкуру бобра.

– Ну, во-первых, это был стильный прикид – я подобрал его в исторической части Кингстона.

– Думаю, если присмотреться, сзади можно было даже плоский хвост разглядеть.

– Не было его.

– Чтобы было удобнее колотить по плотине.

– То есть горожане считают, что бобры так себя и ведут? Колотят хвостами по плотине?

Аша издает еще один довольно расстроенный смешок, а затем откидывается обратно на свое место. Ларк сворачивает с трассы 78 на дорогу без названия – вокруг сплошные заросли деревьев, а над головой нависают ветви – теоретически здесь должна быть всего одна полоса для движения, но используется обычно две.

– Проклятье, Ларк, – говорит она, – я так по тебе соскучилась.

– Я тоже.

Возможно, когда люди постепенно совершенствуются, они уже не могут вечно давать друг другу то, что необходимо каждому из них. Возможно, если ты хочешь этого – то желаешь слишком многого.

Внезапно перед ними прямо из дороги вырастает высокий деревянный забор – так резко, что все мысли вылетают из головы.

Он бьет по тормозам и резко крутит руль, чтобы не врезаться. Аша хватается за ручку над окном. Крупп чуть шевелится. Пикап скрежещет боком по забору, и Ларк внезапно понимает, что здесь находится лишь какая-то часть этого частокола – это всего лишь очередное искажение Бетси: ведь это небольшой участок забора, аккуратно снятый и перенесенный вбок на полмили от въезда на ферму Джейми-Линн. Наконец, Ларк справляется с управлением, и забор исчезает в зеркале заднего вида.

– Я так понимаю, этого там быть не должно, – хмыкает Аша.

Крупп что-то невнятно бормочет. Поднимает руку к лицу, а затем устало роняет ее на колени. Ларк вспоминает о ружье, об изменившейся банке и гадает, какая версия Круппа проснется.

И тут из ниоткуда появляется бешено скачущий по дороге конь, испуганно раздувающий ноздри. Ларк изо всех сил пытается увести машину в сторону, и животное вдруг спотыкается – дорога слишком неровная, а шаги чересчур широкие, – но в следующий миг выравнивается и переходит на галоп. Это белоснежный арабский конь: Джейми-Линн очень его любит и даже объезжала сама, не доверившись батраку отца. Аша испуганно вскрикивает. Конь встает на дыбы. Аша закрывает лицо. Подкованные копыта тяжело опускаются на капот пикапа, и кабина клюет носом вперед. Ларк ловит немигающий взгляд жеребца, уставившегося на него широко раскрытыми глазами. Конь фыркает, копыта скользят по капоту, оставляя вмятины на металле. В кабину через вентиляцию проникает запах конского навоза и сена, конюшен и полей.

Ларк уже почти готов к тому, что сейчас скакун вновь взовьется на дыбы, к тому, что копыта расколют ветровое стекло и ударят прямо в грудь. Но ослепленный страхом конь просто встряхивает гривой и уносится дальше по безымянной дороге. Ларк и Аша, тяжело дыша, ждут, когда животное скроется в ночи.

– Это был Уилла, – говорит он. – Джейми-Линн его почти за члена семьи считает. Она бы ни за что так не облажалась, чтобы позволить ему вырваться на свободу. Разве что…

– Забор рухнул, – догадывается Аша.

– Да, – вздыхает Ларк. Он вспоминает об обрывке забора, торчащем из дороги. Если вспомнить, как он стоял, к этому бы лучше подошло слово «телепортировался», но он не может заставить себя произнести это вслух. Он вспоминает, как в пятом классе они грезили идеей телепортации, привязывали к стульям в разных комнатах фигурки и твердили, что если портал существует, то закрыть его может только тот, кто создал его в самом начале, а значит, у них появлялась целая паутина конфликтующих порталов. Уэйн Крупп-старший проходил через портал-паутину, мальчишки хихикали, а он качал головой, поднимая очередной журнал «High Life».

Телефон Ларка вибрирует. Сердце замирает. И еще до того, как Ларк смотрит на экран, он знает, что там увидит.

– Черт…

– Бетси? – спрашивает Аша.

– Пора со всем этим заканчивать.

– С ней все в порядке?

Ларк проносит телефон над головой качающегося из стороны в сторону Круппа, чтобы показать экран Аше, и заодно старается выкинуть из головы увиденное. Кончик ножа приближается к левому глазу Бетси…

– Боже милостивый, – шепчет Аша.

– Давай просто все это закончим. – Он заводит пикап.

– Подожди, – говорит она. – Дай-ка я посмотрю.

Он протягивает ей телефон.

– Здесь какой-то эффект зловещей долины, – задумчиво произносит она.

Ларк держит ногу на тормозе, изо всех сил борясь с желанием нажать на газ, и смотрит на экран телефона, который протягивает ему Аша.

– Вот, – говорит она. – То, как нож изображен на фото. Это похоже на коллаж какого-нибудь Джиджи Пальметто, цифровое изображение с усиленной искусственностью.

– Господи, Аша, какого хрена…

– Оно выглядит отфотошопленным, Ларк.

Он делает вдох, выдыхает и надеется, что сейчас у него чуть прояснится голова и он сможет как следует рассмотреть фотографию. И действительно – если бы ему не сказали, он бы так этого и не заметил, но сейчас ясно видит: в плоскостях изображения есть что-то слегка неправильное, будто нож входит в кадр из искаженной реальности.

– Итак, – говорит он, – если все это подделка, то она, возможно, уже мертва. Или смогла сбежать. Или…

– Или же Крупп прав, Ларк. По крайней мере, нам стоит об этом задуматься.

– Крупп прав примерно в двух случаях из десяти.

– То, что он сказал прямо перед тем, как я его ударила. Это она во всем виновата.

– Это чушь собачья. – Он выхватывает у нее телефон и жмет на газ.

Крупп извивается на сиденье, как маленький ребенок, которому снится кошмар. За окнами мелькают чьи-то светящиеся глаза, которые выстраиваются в линию, как светящиеся свечи. Вдоль безымянной дороги тянутся деревья, царапая борта пикапа. Ларк не может сообразить – здесь всегда были такие дикие заросли? Дорога сужается, асфальт превращается в грязь. Из головы все не идет изображение глаза Бетси, в который уже готов вонзиться нож. А следом в воображении всплывают образы Гамли и его помощников, рассевшихся кружком в кинозале и чистящих винтовки AR-15, пока на экране крутят «Андалузского пса».

– Просто подумай о такой возможности. – Ларк практически чувствует, как мозг Аши гудит на полную мощность и она напряженно хочет поделиться с ним своим величайшим осознанием. – Если она управляет твоим отцом, если она загнала его в ловушку какой-то вечной рутины, то попытка экстраполировать это на город уже не будет выглядеть натяжкой. Есть некая связь между той фреской, о которой ты рассказывал, и всеми теми искажениями, что творятся сейчас. – Ларк готов поклясться, что Аша дрожит. – Я чувствую в ней тьму, Ларк. Мне очень жаль.

– Никакой тьмы нет. Перестань об этом говорить. Они похитили ее, Аша. Ничего не изменилось.

– Я знаю, ты думаешь, что у нее добрые намерения. Но все, о чем я тебя прошу, это учесть, каковы ее способности, и задуматься, а вдруг все не так, как ты представляешь?

Он сворачивает в сторону, и в поле зрения появляется пугало, воткнутое в сосновые ветви, как украшение. Ларк пораженно притормаживает, но все-таки не останавливается, одновременно пытаясь сообразить, используются ли на ферме Джейми-Линн пугала.

– О нет, – шепчет Аша.

Голова Круппа мотается из стороны в сторону. По щеке стекает струйка слюны. Аша вжимается спиной в его бок, изо всех сил отодвигаясь от окна.

Ларк выглядывает наружу. Сквозь вентиляцию проникает новый запах: что-то нечистое.

Это не пугало.

– О боже…

Это старик, болтающийся из стороны в сторону, как запутавшийся в колючей проволоке солдат, распластавший в разные стороны изогнутые под немыслимыми углами конечности. На нем фланелевая пижама. Застенчиво приподнятая веткой рубашка обнажает обвисшую кожу живота. Незрячие глаза смотрят через дорогу. Над головой, застряв меж ветвей, висит подушка.

– Это батрак, – шепчет Ларк, пытаясь вспомнить его имя. – Форестер.

Он спал, когда это случилось, думает Ларк. Его выхватили с места, где он находился, как кусок забора. Он испуганно проснулся – или не проснулся вовсе. Ларк не останавливается, чтобы разобраться в произошедшем. Распят ли этот старик, или его тело изломано какой-то силой – он не тормозит, чтобы это выяснить. Дорога впереди сверкает звездами. В пикапе хрустит битое стекло.

– Что здесь произошло? – спрашивает Аша.

Машина подпрыгивает на кочках. Поодаль роется в земле петух.

– Здесь была теплица, – говорит Ларк.

Пикап в очередной раз сворачивает, и деревья расступаются перед ним. Дорога здесь идет наверх, так что ферма Джейми-Линн расположена на пригорке, и это дает великолепную возможность озирать с высоты птичьего полета все тридцать акров полей и конюшен.

В старом доме горит свет, ярко-желтые квадраты придают затемненной конструкции некие очертания. Вот только форма здания выглядит неправильно. Окна высотой с башню замка, яркие клочки света в ночи там, где никогда не было окон.

Ларк останавливает пикап. Сейчас он, как никогда, чувствует, что внутри него что-то устроено неправильно, что он всегда неверно воспринимал обыденные вещи. Искажение личности его отца, новообретенная ярость Круппа. Разложение внутри и снаружи. Сам дом, развалившийся на части и собранный совсем иначе – то же самое было и со стариком, свисавшим с дерева. Бормотание Круппа вдруг приобретает новую значимость. Фары, направленные на крыльцо, высвечивают там, где раньше была входная дверь, огромную дыру. Никто не выбил дверь снаружи, и ничто не вырвалось изнутри. Просто в стене виднеется аккуратно вырезанное отверстие в форме, которую Ларк откуда-то знает, – в форме схемы из Псалтири.

Дом, некогда выстроенный в аккуратном колониальном стиле выглядит обветшалым, словно дряхлый сарай. Освещенные окна чуть дрожат.

– Смотри, там! – Аша тычет пальцем вперед: из темноты дома выскальзывает, размахивая руками над головой, женщина, пытающаяся привлечь внимание сидящих в пикапе людей.

Ларк открывает дверь, поддерживая Круппа, чтобы тот не вывалился наружу.

– Джейми-Линн! – окликает он.

Она останавливается у самой границы света фар. Ларк протягивает руку вглубь пикапа и переключает свет. Джейми-Линн прикрывает глаза и отворачивает голову. Движется она весьма неуверенно.

– Ларк?

– Джейми-Линн! – облегченно вздыхает он. – Ты в порядке? – Он тут же понимает, как глупо звучит его вопрос.

На ней черные эластичные брюки и толстовка с надписью «Фермы Хаверчак», а чуть ниже, под буквами, – мультяшное изображение измельчителя. Именно так она и монетизировала родительское наследство: «проведи день на ферме, собери ягоды, катайся на лошади – лучшее развлечение для туристов».

– Девочки ушли! – говорит она, старательно держась у самой границы света, двигаясь странно, как будто отчаянно нуждается в помощи Ларка и в то же время не хочет подходить слишком близко.

– К Терри? – автоматически спрашивает Ларк.

– Они должны быть у меня на этой неделе. Ушли отсюда.

«Ушли, как Форестер», – думает Ларк. Он представляет, как Лили и Би Хаверчак, девочки семи и девяти лет от роду, висят, заброшенные на какую-то сосну, изогнутые, изломанные.

Он прогоняет эту мысль прочь.

– Ты звонила в 911?

Когда в беду попадает кто-то из местных, все уже должны быть на ушах.

– Я не знаю, дозвонилась ли я.

– Не знаешь?

– Диспетчер, кажется, ответил, но… – Она стягивает толстовку и отбрасывает ее в сторону. – Здесь так жарко.

Ларк вспоминает лихорадочный жар, исходивший от тела Круппа после его маниакальных приступов ярости. Он заглядывает в пикап. Градусник на приборной панели показывает, что на улице шесть градусов тепла.

Джейми-Линн стоит в белой майке, прикрывая рукой глаза. Лицо закрывает густая тень. Ларк делает шаг к женщине, и она отступает во тьму.

– Ты поможешь мне их найти?

– Подожди.

– Пожалуйста, Ларк. – Она полностью растворяется в ночи.

– Джейми-Линн! – зовет он.

Его голос эхом разносится по темным полям, разворачивается, словно бумеранг, и возвращается к нему. Ты сделал это. Ларк мысленно прокручивает в голове, как выглядит ферма. Пусть он и был здесь довольно давно, но он помнит, что коровы обычно пасутся сразу за холмом, на квадратном загоне для скота.

Он холодно и расчетливо выстраивает план действий. Достать из кузова пикапа заряженное ружье и циркулярную пилу. Найти корову. Убить ее. Разрезать на удобные куски, как на иллюстрации на стене в «Ароматном барбекю у Дейва», – огузок, бок, нога. Загрузить куски в пикап. Отправиться к Хребту. Завершить эту фазу скульптуры в соответствии с Ашиной интерпретацией «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса». Перейти к «Богу Петли» до того, как Гамли нанесет Бетси такие повреждения, от которых она уже не оправится.

Он вглядывается в темноту. Гибкое тело Джейми-Линн растворяется в ночи, следуя за эхом его голоса. Ларк поворачивается обратно к пикапу и сталкивается лицом к лицу с ошарашенно моргающим Круппом, который потирает затылок и морщится.

– Привет, приятель, – осторожно говорит Ларк. – С возвращением.

– Мы выбросили банку в лесу, – тут же сообщает Аша.

– Я переформатировывался? – Голос Круппа сух, как пустыня.

– Вероятно, – говорит Ларк. – Ты был без сознания.

Крупп поворачивается, окидывая взглядом ночные поля, смотрит на окна фермерского дома. В свете, льющемся из его окон, чувствуется едва заметное дрожание, похожее на порывы тепла от раскаленного гриля.

– Мы у Хаверчаков?

Прежде чем Ларк успевает ответить, с противоположной стороны возникает Джейми-Линн – столь внезапно выскользнув из тьмы, словно эхо голоса Ларка, пронесшего ее вокруг дома, уже успело обогнуть ферму.

– Джейми-Линн? – спрашивает Крупп.

– Боже мой… – выдыхает Аша.

Руки Джейми-Линн вытянуты по бокам, и Ларк впервые успевает ее отчетливо рассмотреть – пусть это и длится всего несколько секунд. Вокруг ее рта расплылось густое темное пятно – такое, словно она недавно впилась поцелуем в тарелку с клюквенным соусом. Тень на лужайке вытянулась футов на тридцать, не меньше, а устремленные на пикап глаза горят пламенем.

– Помогите мне найти моих девочек.

Крупп поворачивается к Ларку, который пытается укрыться за иллюзорной безопасностью открытой дверцы пикапа – так в фильмах делают копы.

– Что случилось с Лили и Би? – спрашивает Крупп.

Ларк не может отвести взгляда от пятна, расплывшегося на ее лице, от этого страшного месива цвета торта «Красный бархат».

– Мы должны выбираться отсюда, – говорит Аша.

– Помогите мне, – умоляет Джейми-Линн.

– Почему бы тебе не вернуться в дом, – предлагает Ларк. – Мы пойдем поищем помощь.

– Я не хочу туда заходить, – говорит Джейми-Линн. – Никогда в жизни.

Ты сделал это, ты сделал это, ты сделал это.

Он говорит себе, что они просто должны как можно скорее убраться отсюда – закончить скульптуру и доставить Бетси домой в целости и сохранности, и тогда он сможет разобрать статую и все исправить. И все закончится так быстро, что, когда Ларк с приятелем будут пить пиво в «Абажуре», никто и опомниться не успеет. Все будет как прежде. Йен все так же будет играть в дартс, Джейми-Линн – корчить гримасы, потягивая дерьмовое домашнее вино.

Даже для его собственного сознания это кажется слабым утешением. Но что еще он может сделать, кроме как закончить эту проклятую статую?

Аша, свернувшись в тугой комочек на пассажирском сиденье, прижимает колени к груди. Ее дверь захлопнута, и все же она никак не может отвести взгляда от Джейми-Линн – та начинает качаться из стороны в сторону. Длинная тень дрожит. Женщина проводит правой рукой по губам, размазывая пятно по лицу, и с удивлением смотрит на свою руку.

Крупп выскальзывает из пикапа и, застонав, опирается на плечо Ларка, ища поддержки.

– Полегче, – говорит Ларк. Интересно, через сколько времени Крупп поймет, что он не переформатировывался, а ему дали по затылку.

– Она что-то сделала со своими детьми? – шепчет Крупп.

– Понятия не имею, – шепчет в ответ Ларк. – Но нам некогда это выяснять. – Он произносит это и съеживается, понимая, как трусливо это звучит. Как эгоистично.

Крупп с отвращением качает головой и морщится от боли, а затем обращается к Джейми-Линн:

– Может, ты к нам подойдешь и мы все обсудим?

– Забудь об этом, – шипит Ларк.

– Чувак, да что с тобой случилось? – охает Крупп. – Мы говорим о маленьких детях! Это ведь Лили и Би. Когда ты перестал о них волноваться?

Ларк смотрит на своего друга, твердя про себя «Только не снова!» и наполовину желая, чтобы Аша второй раз треснула его по голове.

– Возвращайся в дом и продолжай звонить 911, – обращается он к Джейми-Линн.

– Но вы ведь сейчас здесь, – откликается она. – Мы можем разойтись в разные стороны. Они должны быть где-то там, в поле. – Она вытирает рот ладонью, смотрит на темно-красное пятно на руке. А затем смотрит на незваных гостей, прямо через поток света от фар. – Что это? – Она поднимает руку. – В чем это я?

Ларк вспоминает, какой тяжелой была беременность, когда Джейми-Линн ждала Би, как после долгих недель, которые она провела в отделении интенсивной терапии, половина Уоффорд-Фоллс собралась на ферме, чтобы поприветствовать мать и дочь, вернувшихся домой. Крупп напился сидра и пытался бегать с Деннисом, пастушьей собакой Хаверчаков, наперегонки до опушки леса и обратно.

Эта собака – настоящий крошечный монстр, вспоминает Ларк. Если бы все было как обычно, она бы уже всех кусала, пыталась согнать в кучу, лаяла, не затыкаясь. Затем он вспоминает об Уилле. О любимом арабском скакуне Джейми-Линн.

Старый Форестер погиб на сосне.

А что случилось с девочками?

– Кровь, – кричит Аша из пикапа. – Гребаная кровь, это же очевидно. – Она окончательно оживает, избавляясь от остатков страха, и уверенно, даже как-то воинственно садится на водительское сиденье.

– Аша, – пытается успокоить ее Ларк.

– Я делаю то, за чем мы сюда пришли, – откликается она и указывает подбородком на Джейми-Линн: – Я не знаю ее и не собираюсь сидеть здесь всю ночь. – Аша устраивается поудобнее, и ее нога уверенно жмет на газ – двигатель набирает обороты. – Пришло время с этим покончить. – Заведя пикап, она тянется к дверце.

Крупп переводит недоверчивый взгляд с Ларка на Ашу.

– Я собираюсь пойти искать Лили и Би. – Он говорит это так, словно пытается им доказать, что именно таким образом поступил бы любой разумный человек. Что это очевидный человеческий поступок.

Аша сверлит его взглядом:

– Эти девочки мертвы, Уэйн.

– Ты этого не знаешь.

Аша кивает в сторону Джейми-Линн, которая все так же пристально изучает в свете фонарей свои руки.

– Посмотри на нее.

– Это Джейми-Линн, – говорит Крупп. – Она врач «Скорой помощи». Она волонтер.

– Мне насрать, кто она, – говорит Аша. – Я с ней в школу не ходила. Для меня она просто психичка с лицом, перепачканным кровью, и я собираюсь сделать то, за чем мы сюда пришли, прежде чем она решит напасть и на нас с вами. Так что шевелитесь. – Она хлопает дверью, Крупп и Ларк едва успевают отодвинуться в сторону.

– Давай! – Ларк забирается в кузов F-150, подтягивая Круппа к борту как раз в тот момент, когда Аша резко поворачивает руль вправо. Свет фар скользит по гаражу. Джейми-Линн исчезает вдали.

– Подождите! – кричит она вслед. Ларк, вцепившись в руки Круппа, выглядывает из-за края кузова пикапа. Белая майка Джейми-Линн – ярко светящаяся полоса во тьме. И она все приближается.

– Она гонится за нами, – говорит Ларк. – И очень быстро.

Он вспоминает, как она, вскидывая коленки, танцевала в грязи у бордюра на Мейн-стрит. Сколько дней назад это было? Два? Три? Тогда в мире существовал некий статус-кво. Это было до Гамли, до Мародера, Хребта, водопада, дрона.

До встречи с отцом.

До появления Джейми-Линн с лицом, перемазанным кровью.

До изменения.

Сидя в кузове пикапа и подпрыгивая на кочках, Ларк испытывает странное и ужасное возбуждение. В голове что-то щелкает, и он понимает, что именно этот сдвиг в восприятии и следует использовать, когда он будет собирать «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса». Раньше он старался, чтобы материал, до того как попадет в студию, не диктовал ему, как творцу, где и каким образом он будет располагаться на статуе, но сейчас все это с огромной ясностью раскрывается в его сознании.

Нога. Огузок. Бок.

Органическое продолжение «Бессонницы».

Детский гроб, измазанный кровью и потрохами. Голова коровы незрячими глазами уставилась на радиатор. Да. Да. Это ключ к освобождению Бетси. И, возможно, и его собственному. Аша права – он это чувствует. Она что-то понимает. Открыв Псалтирь, она и сама получила яркое наставление. Пикап взбирается на невысокий холм, а затем рушится в овраг, и Джейми-Линн отстает вместе со своими пропавшими детьми. Ларк хватается за борт кузова, а подброшенный при прыжке пикапа в воздух Крупп отчаянно кричит.

Ларк, вцепившись в сумку с инструментами для изготовления скульптур – в этот черный мешок засунута добрая сотня фунтов металла, – открывает заднее окошко между кабиной и грузовой частью машины. Аша, наклонившись вперед и вглядываясь в освещенные фарами пустынные поля, сгорбилась за рулем, вцепившись в него обеими руками.

– Эй! – кричит он Аше. – Поворачивай налево. – Он указывает на запад – или, по крайней мере, туда, где запад располагался раньше. – Там пасется скот.

Она крутит руль. Свет фар освещает живописную силосную башню, которую Джейми-Линн построила, чтобы туристы могли делать красивые фотографии для своих соцсетей. За ней расположен длинный низкий сарай с доильными стойлами для коров.

– Черт! – шепчет Ларк. Ни одной коровы. По эту сторону холмов поля все так же абсолютно пусты – словно ты вдруг попал в заброшенное запустение «Мира Кристины»*. Они проносятся мимо загона и разобранной на части изломанной изгороди, окружившей конюшни, как полувыбитые зубы в изуродованном рту. Ясно видно, что все животные исчезли. Он оглядывается назад – Джейми-Линн тоже нигде нет.

Главный дом, притаившийся на другом краю поля, превратился в груду теней. Расположенные беспорядочно и в то же время наполненные теплым светом окна напоминают Ларку детский рисунок. В голове сам собой рождается вопрос: каково это – оказаться на линии разлома внезапно возникшего смещения? Что произошло со стариком Форестером? Его просто вывернуло, изломав все тело, или дезориентация в пространстве разрушила его мозг? Или Джейми-Линн… Возникшее искажение могло изменить у нее что-то внутри, настолько вскружить ей голову, что она совершила немыслимое…

Он прогоняет мысли о пятне крови у ее рта.

– Эй! Мудак! – вдруг яростно выкрикивает Крупп через весь кузов: машина подскакивает от бешеной гонки, и приятель ударяется о борт пикапа, так что дребезжат все кости. – Я вспомнил, что произошло после того, как мы ушли от твоего папаши!

Царящее в душе у Ларка возбуждение мгновенно сгорает, оставив за собой одно лишь отчаяние. Слишком многое вышло из-под контроля. Диктат того, что он привык считать разновидностью своего нарциссизма, требует некой рутины, дисциплины, порядка, жизни на определенных именно им правилах. Даже уход за Бетси организован таким же образом. И сейчас Крупп подобен тому вырвавшемуся на свободу коню, который, уставившись безумными глазами в ночную тьму, мчался вперед, перекраивая границы все более хаотичного мира.

– Ты переформатировался, – отвечает ему Ларк.

– Чушь собачья, ты, гребаный хуесос! – плюется Крупп. – Все началось с этого долбаного подарка на день рождения, и я был единственным, кто хоть как-то пытался с ним разобраться. И знаешь что? – Он замолкает и чуть склоняет набок голову, как собака, почуявшая запах. – Он все еще здесь. Ты же не выбросил его в лесу, верно?

Ларк пытается уловить длину волны, на которой работает мозг Круппа. Он принюхивается, пытаясь окончательно удостовериться, что эта изменившаяся банка все тянет к приятелю свои невидимые щупальца. Слова и чувства, фонетические и образные, заполняют его мозг.

– Парни! – окликает их из пикапа Аша, чуть сбавляя скорость.

– Я знаю, что он где-то здесь, – говорит Крупп. – Он впивается в меня, как зажимы для сосков!

– Крупп, давай просто оставим все как есть! – пытается уговорить он приятеля и слышит в ответ мерзкий, насмешливый, режущий слух рев:

– Не указывай мне, что делать!

Ларк краем глаза выискивает ружье: оно прижато к сумке с инструментами. Сумка с логотипом «Нью-Йорк Джайентс», в которую засунута обернутая полотенцем изменившаяся банка, находится на другом конце кузова.

– Парни! – Аша резко тормозит: похоже, сама она никогда в багажнике F-150 не каталась, иначе знала бы, что надо, наоборот, убрать ногу с педали тормоза, а не резко бить по ней. Крупп падает сверху на рюкзак, а Ларк врезается грудной клеткой в заднюю часть кабины.

Двигатель поет в каком-то диссонансном тандеме с непонятным шумом. Ларк вспоминает о Шостаковиче, о звучащей в его музыке дуэли между разными инструментами, об игривых и тяжеловесных, механических и органических – самых разнообразных звуках, которые вообще не должны между собой сочетаться и которые все же каким-то образом создают истинную гармонию.

– Возможно, пора воспользоваться ружьем, – размеренно говорит Аша, тщательно выговаривая каждое слово.

Ларк встает в кузове пикапа, выглядывая поверх кабины. Сначала он чувствует облегчение – они нашли вышедшую на выпас корову. В поле зрения медленно вплывает животное с округлым брюхом, делает несколько шагов и замирает. Непонятный шум, звучащий вокруг, превращается в пронзительный вой, почтовым голубем разносящийся над полями. Крупп встает рядом.

Перед ними классическая черно-белая корова, словно сошедшая с картонных упаковок с молоком. Создание пялится вдаль глупыми, непонимающими глазами. Искривившийся горбатый хребет напоминает спину морского чудовища со старой морской карты. Корова поворачивает голову и безучастно смотрит на пикап. Раньше коровьи уши казались Ларку чем-то забавным – эти широкие, слишком сильно выступающие лопухи, подчеркивающие крошечную головку на массивном, похожем на луковицу теле, превращают корову в мультяшку из дурацкого британского комикса.

– Что у нее с глазами? – спрашивает Крупп.

– Не знаю. – Теперь в них вглядывается уже и Ларк, вспоминая коровьи глаза, которые он препарировал на уроке биологии в десятом классе – Крупп, объяснив это этическим неприятием подобных занятий, все прогулял, сбежав из школы, отправившись есть бигмак. Обычно у коровы темные, молочного цвета глаза с большими круглыми зрачками. У этой же – маленькие, миндалевидные, цвета спелого ореха. А еще они ярко сверкают в свете фар. В какой-то степени это даже красиво.

Ларк приседает на корточки и поднимает с пола ружье, которое Крупп зарядил еще у дома его отца. Он ставит локоть на кабину пикапа и целится в бочкообразное тело. Брюхо коровы – прекрасная мишень. Он наверняка в нее попадет. Но будет ли этот выстрел смертельным? Получить пулю в живот – один из худших и наиболее болезненных способов умереть. А у коров четыре желудка![21] Ларк ведь не хочет мучить несчастного зверя, он просто хочет оборвать его жизнь. Так что, вероятно, лучше стрелять в голову. Но самая большая проблема в том, что раньше он никогда не стрелял в живое существо. И вот сейчас, держа палец на спусковой скобе, он задается вопросом: а убивал ли Дэмиен Херст когда-нибудь кого-нибудь лично?

Ладно, пора действовать.

Ларк берет себя в руки. Прицеливается. Все ради Бетси.

Шум, точнее пронзительный вой, усиливается, словно у самого уха звенит надоедливый комар. Кажется, что этот звук раздается прямо от коровы, но пасть ее закрыта. А звук все распространяется. Он течет ручьями, словно затекая прямо в уши. Красивые глаза коровы медленно моргают, длинные ресницы ненадолго смыкаются, затем расходятся.

Аша начинает кричать. Крупп отшатывается, отворачивается. Только Ларк, все так же неподвижно застыв, смотрит перед собой, не в силах отвести взгляд – он видит что скрывает эта корова собственным телом. На ее крупе странные наросты – точнее, не наросты, не раковые опухоли, да и не опухоли вовсе.

– Убей ее! – кричит Аша.

– О нет… – шепчет Крупп.

Из бока коровы выступает маленький изящный локоть. Он тычется изнутри в коровий бок, не прорывая черно-белую шкуру, а словно растягивая ее – пятна растут и вытягиваются. (Красивые глаза моргают.) То, что могло быть предплечьем, снова прячется под коровьей шкурой, а затем из-под нее выдавливается крошечная ручка. В лунном свете блестят выкрашенные ярко-желтым лаком ногти. Выпячивания расползаются все дальше по боку коровы, выступая неопрятными бугорками плоти. То тут, то там появляются и исчезают торчащие пальцы. Некоторые чуть сгибаются, словно приглашая повесить на них пальто. Вот чей-то гладкий лоб. Вот – ссадины на поцарапанном колене.

Ты сделал это.

Шум усиливается, все сильнее приникая к ушам Ларка. Рядом с задней ногой коровы виднеется щель, которая может быть ртом.

– Ларк, – шепчет Крупп.

Ларк и сам не понимает, что за мольба звучит в его голосе. Пристрели ее. Не смей стрелять.

Это воистину мерзко.

Это Лили и Би.

Это не они. Больше не они.

Мы можем спасти их. Им может быть больно.

Они ушли.

Ларк сглатывает. Берет себя в руки. Прицеливается в бок корове. (Прекрасные глаза моргают.) Его решимость крепнет. Он сам виноват во всей этой мерзости. Они пришли сюда именно за этим. И если он сможет избавить эту тварь (этих девочек) от страданий, так будет только лучше.

Он убирает палец с предохранителя, касаясь спускового крючка. Слева мелькает какое-то смазанное пятно. От неожиданности он едва не стреляет, но в последний миг успевает удержаться. В отблеск фар врывается Джейми-Линн. Ничуть не смущенная самой невозможностью и искаженностью животного, она бросается к мясистому, раздутому животу и пытается заключить его в какое-то подобие объятий. Она и сама издает все тот же пронзительный то ли шум, то ли вопль, изо всех сил пытаясь хоть как-то обхватить корову руками, с неистовым отчаянием скользя руками по ободранному колену, торчащему локтю, ногтям с облезлым лаком. Корова стоит совершенно неподвижно.

Ларку кажется, что внутри у него идет странная борьба, что ему приходится заставлять себя жить – да и просто стоять ровно, – когда внутри все превратилось в сплошной комок льда. А еще у него совсем нет времени.

– Ларк, – вновь повторяет Крупп.

– Уйди… – пытается сказать Ларк, но получается лишь хриплое карканье. Он сглатывает и начинает сначала: – Уйди с дороги, Джейми-Линн!

Она бросается на животное, как будто пытается пробиться внутрь, присоединиться к Би и Лили. Или к тому, что от них осталось. Ларк и сам не знает, живы ли они – пусть даже каким-то непостижимым образом. Может, их сознание слилось с коровьим, отчего у нее и возникли эти прекрасные глаза. Джейми-Линн хватается за локоть, тянет, но он не подается. Корова вздрагивает. Ларку кажется, что животное сейчас рухнет, но оно каким-то образом остается стоять. Какой бы инстинкт выживания ни был заложен в основе существования этой твари, он не изменился.

– Помогите мне! – кричит Джейми-Линн, дергая то, что могло бы быть запястьем.

Палец Ларка дрожит на спусковом крючке. Он вспоминает вечеринку, состоявшуюся после того, как Джейми-Линн наконец забрала Би домой из больницы. Он тогда принес картофельный салат.

– Я не могу. – Он беспомощно поворачивается к Круппу. – Я не могу этого сделать. – Он убирает винтовку с удобной для выстрела позиции и опускает ее. Прочитать, что за выражение на лице у Круппа, невозможно, так что он готов к чему угодно.

– Да убей же ее! – кричит Аша. – Чего ты ждешь? – И, не дожидаясь ответа, бьет ладонью по стеклу. – Эй, леди! – кричит она. – Это больше не твои дочери! Уйди с дороги!

Джейми-Линн падает на колени перед коровой и раскидывает руки, как хоккейный вратарь, закрывая животное настолько, насколько позволяет ее крошечное тело. На лице блестят слезы. Она что-то говорит, но разобрать слова из-за шума двигателя невозможно.

– Убирайся с дороги! – Аша снова бьет по лобовому стеклу.

Джейми-Линн с непроницаемым лицом смотрит на нее, а затем вдруг начинает визжать. Запускает пальцы в волосы и с резким рывком выдирает их. Вокруг рта размазана красная грязь. Вопли перекрывают рев пикапа. Ларк затыкает пальцами уши, но невероятно громкий визг Джейми-Линн с ужасающей точностью проникает прямо в голову – вибрация барабанных перепонок отдается на кончиках пальцев. Череп пронзает острая боль, которая раскалывает голову, как проблеск яркого света, и где-то внутри звучит ее голос, гулкий и нестареющий.

Сначала водопад.

Ее безумные вопли сливаются в слова, которые бьются изнутри черепа. Ларк осознает, что Аша в пикапе зажимает руками уши.

Затем конь.

Джейми-Линн поднимается на ноги, но руки ее все так же раскинуты в стороны. Она медленно приближается к пикапу. Ее лицо искажено, превратившись в искривленную визгом и слезами маску. Джейми-Линн охватили все те всплески ярости, что терзали Круппа, она достигла тех же вершин разложения личности. Она полностью погрузилась в ту сумеречную зону, в которую Крупп только проскальзывал и из которой выходил.

А затем и жизнь грядущего мира.

Ларк окидывает взглядом кузов пикапа, выискивая безумным, блуждающим взором ружье. В голове застрял отстраненный вопрос: может ли он застрелить Джейми-Линн? И он все так же отстраненно решает, что может, что в этот момент он способен на все – лишь бы заглушить эти вопли, звенящие в голове. Но винтовка так далеко, для того чтобы достать ее, понадобилось бы сделать нечто, превышающее его возможности. Понадобилось бы прыгнуть вперед, вытянув руки.

Сначала водопад.

Ларк понимает, что он, возможно, вопит в ответ, выкрикивает какие-то бессвязные фразы, какую-то бессмыслицу – всего лишь для того, чтобы заглушить голос Джейми-Линн, который был уже даже не голосом, а превратился в какого-то хищного захватчика, проникшего в его сознание. Глаза затуманиваются от слез, он зажмуривается.

Затем конь.

Ее слова звучат во тьме все четче и размереннее.

А затем и жизнь грядущего…

Ларк чувствует, как пикап трогается с места. Аша заводит двигатель, шины проворачиваются в траве и вгрызаются в землю. Машина с ревом срывается с места. Ларка и Круппа отбрасывает назад в кузов пикапа. На краткий момент создается ощущение, что колеса полностью оторвались от земли. Ларку кажется, что он все так же кричит. Какофония криков сливается с визгом Джейми-Линн и звучит все громче. Затем раздается мощный удар, и Ларка отбрасывает назад.

После этой новой боли внезапно наступает милосердная тишина: и Джейми-Линн, и рыдающая тварь, которую она защищает, замолкают. Слышен лишь Ашин крик: она все не замолкает, а пикап буквально перемалывает все то, что попало ему под колеса. Старая сумка «Нью-Йорк Джайентс» сползает по боку кузова и врезается Ларку в бок. Изменившаяся банка внутри смягчает удар, но он все равно столь силен, что у Ларка перехватывает дыхание. Это как пакет с мясом. Раздается хлюпанье, переходящее в холодный, как алмаз, звук, а затем все стихает. Колеса пикапа проматываются последний раз, и машину подбрасывает вверх по тому, что кажется мокрой насыпью. Аша нажимает на тормоза. Пикап полностью останавливается.

От шин поднимается зловонный пар – туман из мелких, растворяющихся в ночи частиц. Крупп медленно садится, вытягивает руки, проверяя, может ли он все еще шевелиться. Ларк повторяет его движения. Голос Джейми-Линн исчезает из сознания. Мужчина заглядывает в кабину через заднее окошко. Аша, выпрямившись, сидит на водительском сиденье, уставившись перед собой и вцепившись обеими руками в руль так, что даже костяшки пальцев побелели. Похоже, она изо всех сил старается как можно дольше оттянуть то, что ждет их дальше.

Ларк и сам чувствует то же самое и, так же как Аша, смотрит в пустоту. Разжимает и сжимает кулак. Где-то в предплечье что-то лопается. Боль отдаленная и тупая. Ларк поворачивается к Круппу, тот все сидит, прижав узловатые колени к груди.

– Ты в порядке? – хрипит Ларк.

Если Крупп его и слышит, то не показывает этого. Ларк на мгновение прикрывает глаза. За веками бушуют фосфены, и он вновь вспоминает о Большом Томе. Затем он открывает глаза и видит, что Крупп перебирается назад, чтобы разглядеть то, что осталось лежать у задних колес, сразу за фарами.

– О господи… – бормочет он. – Как все ужасно! – Он повышает голос: – Все просто на хер отвратительно, Ларк.

Ларк замечает огромный кусок коровьей туши, изуродованный темными следами, больше напоминающими полосы от гриля безумца. Обугленные шрамы там, где твердая резина отделяла мякоть от костей и расшвыривала ее в разные стороны, как нашинкованную капусту. Мешки с мясом и костями, изуродованные глубокими вмятинами там, где проехали колеса. Ларк старается не думать, чем это может быть, – просто потому, что прекрасно понимает, что это. Все то, что осталось от нее. От них. От всех них. В голове вдруг отчетливо всплывают воспоминания из фуги Пропавшего года, и происходит это столь ясно, что он застывает на месте, задаваясь вопросом: неужели это действительно было с ним?

И он забирался на водонапорную башню, бегал голышом после чаепития в «Плазе», двинул ногой в лицо мужчине возле паба «Максорлис»…

Теперь его охватывает паралич.

Неужели это все происходит на самом деле? Как это вообще может быть?

– Нет, нет, нет, нет, нет. – Крупп исступленно бьет кулаком по борту пикапа, и каждое «нет» сопровождается металлическим лязгом. – Ты просто посмотри на это, чувак, – стонет он.

– Нет, – говорит Ларк. Это все неправда.

– Блядь, посмотри на это. Посмотри, что она натворила.

– Это не ее вина, – шепчет Ларк.

– Гребаная сука! – кричит Крупп, повернувшись к окошку, ведущему в салон.

Ларк словно бы покидает собственное тело и плывет назад над темными полями фермы Хаверчаков, а где-то далеко внизу время течет в обратном направлении. Вот пикап съезжает с коровьей туши, и животное поднимается, шатается, стоит. Сам собой восстанавливается забор. Форестер запрыгивает обратно в кровать. Ларк, доброжелательным духом, меняющим течение последних двух дней, пролетает над Уоффорд-Фоллс. Вот сама собой разбирается скульптура на Хребте. Водопад течет вверх и возвращается в ничто. Отец все так же молча продолжает рисовать. Мародер ест и спит. Ларк скользит в горы, мчится по трассе 212 обратно к каменному дому. Проносится сквозь черепицу и проскальзывает в собственное тело, оказавшись в роскошном кожаном кресле среди паров дорогого односолодового виски. Он вдыхает жизнь в эту бессильную фантазию о прошедшем дне, и тот, Другой Ларк вскакивает с кресла и, разбив стакан, вонзает осколок в шею Гамли. Мужчина захлебывается кровью, так и не подав нужного сигнала. Бетси умирает. Но Джейми-Линн жива. Форестер жив. Лили и Би идут в школу. Салли возвращается домой с лекарством от кашля. Крупп остается все тем же Круппом, а отец все так же молча продолжает рисовать. Дороги в Уоффорд-Фоллсе ведут туда, куда им положено вести. Аша остается на севере штата – там, где ей самое место.

В кармане жужжит телефон, и его дух возвращается обратно с гор в тело. Прибывает в настоящее. Во все то, что и происходит на самом деле.

Экран мобильника треснул, но телефон все еще работает. Ларк открывает последнее сообщение.

Крупп, выкрикивая непристойности в адрес Аши, колотит кулаком по стеклу, разделяющему багажник и салон, – а женщина все так же, не шевелясь и не убирая руки с руля, сидит как статуя.

На фотографии – лицо Бетси. Лицо, покрытое крошечными царапинами – не крупнее порезов, возникающих при неловком бритье. Маленькими, набухающими алым полосами, которые болят только первое мгновение, а потом просто забываются. Глаза широко распахнуты и полны слез. У ножа, приставленного на последней фотографии к самому ее глазу, должно быть, невероятно острый кончик. Он думает о линчи, смерти от тысячи ножей. Затем думает о словах Аши, о том, что она говорила о последней фотографии: фальшивка, обман. Фотошоп. Манипуляция. Но разве он может сейчас пытаться разоблачить их блеф, играть жизнью Бетси, как фишкой в покере?

Дрожащими руками он набирает ответ: «ОСТАНОВИСЬ. ХВАТИТ, Я СОБИРАЮ МАТЕРИАЛ, РАБОТАЮ ТАК БЫСТРО, КАК ТОЛЬКО МОГУ».

Он убирает телефон в карман. Крупп все так же колотит по стеклу, Ларк расстегивает огромную холщовую сумку с инструментами и достает аккумуляторную циркулярную пилу. Снимает пластиковую защелку с предохранителя, нажимает на спуск, проверяя заряд. Мотор жужжит, диск начинает вращаться. И, похоже, даже в этой темноте можно разглядеть его отблеск – потому что Крупп поворачивается к нему, забыв, что только что кидался на окно.

– Что ты делаешь?

– То, за чем мы пришли, – откликается Ларк. Он потрясен тем, насколько уверенно звучит его голос, хотя внутри все переворачивается, а в голове бушует буря. Ради Бетси.

– Нет, – говорит Крупп, это скорее мольба, чем приказ.

Но все же он даже не шевелится, чтобы остановить друга, и Ларк спрыгивает с кузова. Включает пилу, подойдя вплотную к горе окрашенной в алый цвет отблеском задних фар говядины, и принимается за работу. На то, чтобы расчленить всю эту груду, нарезать ее на куски, которые можно уложить в багажник, уходит полчаса. Ему никто не помогает. Никто не останавливает. С человеческими останками он старается поступать как можно деликатнее – оттаскивает то, что осталось от Джейми-Линн как можно дальше от коровьей туши. Наткнувшись на изящную ручку с ногтями, выкрашенными в желтый цвет, он небрежно отбрасывает ее в сторону, будто это просто субпродукты, возвращается к работе, и мгновение спустя к горлу подкатывает комок рвоты.

Последней он берет голову. Прелестные глаза закрыты.