Ларк и Аша как раз успевают добежать до пикапа, когда из его двери, спиной вперед, вываливается Крупп.

– Господи, блядь, Иисусе! – Он, тяжело дыша, сгибается пополам и вытирает губы тыльной стороной ладони.

Внутри пикапа горит свет, а банка лежит на пассажирском сиденье, словно ждет, когда же ее пристегнут. Запертый внутри банки оживший подарок значительно вырос в размере. Искажение словно восприняло характеристики самой банки и включило ее стеклянную прозрачность в свою разбухшую материальность.

Ларк, стараясь не подходить слишком близко, вглядывается внутрь пикапа – так можно рассматривать хищное, скрежещущее жвалами и норовящее укусить тебя животное из зоопарка, запертое в не очень-то надежной клетке. Спилберговское удивление, проступающее на его лице, готовое вырваться вскриком «ОГО», сменяется чем-то вроде изумленного испуга. Стеклянная тюрьма словно включилась, вплелась в структуру искажения.

То, что когда-то было извращенным обрывком «Полуночников», отвратительным клочком таланта Бетси, почти что сбросило свою изначальную оболочку. Посмотрев на него сейчас, уже невозможно увидеть ни изначальной стерильной картины, ни прежних воспоминаний об укомплектованной манекенами закусочной, о пустой продезинфицированной улице, о изображенной на картине диораме середины века, состоящей из сплошных недосказанностей.

То, что было внутри банки, и то, чем изначально была банка, сплелись воедино. Отныне есть лишь подарок, что разросся в размерах, занял весь сосуд. Ларк вспоминает, как когда-то давно, на мрачном сайте, затерявшемся в кэрролловских глубинах интернета, он случайно узнал, что стекло способно медленно течь, как лава, двигаясь очень незаметно для глаза, но вполне реально в геологическом масштабе, постепенно стекая вниз, и если стеклянный предмет не трогать несколько миллионов лет, то в конечном итоге он растечется неопрятной горсткой. Все, что мы считаем надежным и прочным, на самом деле не является таковым.

И из этой мысли Ларк долгие годы черпал вдохновение, особенно это проявлялось в первые дни в Нью-Йорке – тогда его работы отличала та самая текучесть.

Может быть, он просто застрял в какой-то саморефлексии, в которой он блуждает как в зеркальном лабиринте, но сейчас, глядя на этот гибрид подарка и банки, Ларк просто поражен, что это творение – гораздо красивее и законченнее, чем все, что он когда-либо создавал. Органическое, безмозглое – и в то же время свободное от сомнений и нерешительности.

В стекло будто бы заперта филигрань первоначального творения – длинные пряди, которые держала в руках женщина в красном, растянулись до неузнаваемости. Некоторые из них полностью пробили стекло и торчат наружу, подобно вьющимся волоскам, – но при этом не видно ни малейшей трещины: как будто подарку на день рождения удалось просочиться сквозь стекло на атомарном уровне. То, что можно назвать «мякотью» объекта, его пухлой серединкой, выросло до размеров огромного человеческого сердца и обрело его же форму, сохранив все тот же болезненно-шартрезный цвет, что присутствовал и на картине Бетси. Его миазмы заполняют всю кабину пикапа. Крупп отполз практически к самому крыльцу. Он трясет головой и стонет: «Нет, нет, нет, нет».

Воздух, вырывающийся из пикапа, насыщен самыми разнообразными запахами, и все они смешиваются таким диковинным образом, что Ларк невольно вспоминает крупные шариковые ручки, стержни которых, наполненные чернилами разных цветов, нужно устанавливать на свои места по одному.

Клац.

Чуть различимый арахисовый запах спрея-фиксатора.

Клац.

Сырое, затхлое подземелье. Ларк мгновенно представляет необъятную пещеру, в которой держат сестру.

Клац.

Легкий аромат тела не спавшей всю ночь Бетси – сердце сбивается с ритма.

Клац.

Гниль. Что-то протухшее, кишащее личинками, приторно воняющее, разложившееся. Ларк захлебывается рвотой. Аша с проклятиями отшатывается назад.

– Пристрели эту дрянь! – кричит с крыльца Крупп. – Разнеси ее вдребезги!

Нити, пробивающиеся сквозь стекло, чуть колеблются из стороны в сторону, лениво изгибаясь в унисон друг с другом, как пшеница на легком ветерке. По мягким сиденьям ползет тень, дергаясь так, словно источник света находится где-то извне, а не в салоне машины. В сознание Ларка вдруг вновь отчетливо проникает низкое шипение – какая-то фонетическая обыденность. Слово. Раздающееся само по себе. Обретающее форму.

«Хссс».

Выкрик Круппа, требующего уничтожить это создание, кажется чрезмерно жестоким.

– Я не могу этого сделать, – отвечает Ларк. Для него это равнозначно требованию застрелить Бетси.

– Давай, чувак, – все твердит Крупп, – ты только посмотри на это.

Шипение затихает. Слово в голове рассеивается, как пыльца на ветру, сменяющееся полной пустотой.

– Что. Это. За хуйня, – наконец произносит из-за спины Ларка Аша.

Крупп хрипло и натянуто смеется:

– Молись, чтобы Бетси Ларкин ничего не дарила тебе на день рождения.

Аша осторожно подходит к машине:

– Ларк?

– Это подарок, – вздыхает он. – От Бетси. Одно из ее искажений.

– О, – тянет она, прикрывая рот тыльной стороной ладони, словно скрывая какую-то неподобающую реакцию. – Я думала, что они должны являться частью законченных картин.

– Так и есть. Это из «Полуночников».

– Хоппера?

– Да.

– Но теперь оно здесь. Перед нами.

– Она подарила это мне.

– Ларк, мне кажется, ты не совсем ясно видишь все то, что касается твоей сестры. Границы того, на что она способна, довольно проницаемы. Я имею в виду, ты просто оглянись вокруг.

– Она порой очень странно взаимодействует с людьми. Возможно, я просто к этому привык.

Аша колеблется между дипломатичностью и отвращением.

– Ну, это, конечно… довольно мощно.

– Оно, блядь, живое, – говорит Крупп, как будто не может поверить, что именно ему предстоит быть голосом разума. – Оно выросло или что-то в этом роде. – Он отступает в самую тень, прячась под козырьком крыльца. – Ну же, чувак, – умоляет он, – просто пристрели эту дрянь, пожалуйста.

Ларк буквально разрывается между искажением, которое уже не столько в банке, сколько само стало ею и смутно присутствующим где-то рядом на краю сознания Круппом, который медленно отступает назад, а потом вдруг резко бросается вверх по ступенькам.

«Привет?»

Слово само всплывает в его сознании. Он переводит взгляд на банку. Она пульсирует. Дышит. Стекло изгибается, становясь то выпуклым, то вогнутым. Оно словно здесь и сейчас, прямо на глазах, учится гибко и плавно двигаться. Реснички улавливают ветерок из иного мира, который сам Ларк не может почувствовать. К горлу подступает желчь. Сердце бешено колотится. Слово, раздавшееся в голове – «привет», – звучит статично, как радиостанция, находящаяся вне зоны действия сети, и в такт этому звуку мигают габариты пикапа. Голос в голове принадлежит не Бетси – это вообще не голос, а скорее представление слова, синтаксис без тональности, но в нем можно уловить искомую теплоту. Желание получить отклик.

– Лаааарк! – Аша настойчиво тычет пальцем в темноту крыльца. На лужайке раздается сухой щелчок, а вслед за ним слышится металлический лязг затвора ружья.

– Черт, – бормочет Ларк. А затем кричит: – Крупп! Положи оружие!

У него самого винтовка не заряжена – сейчас это просто мертвый груз. Им, конечно, можно оглушить человека, находящегося вблизи, но как огнестрельное оружие она бесполезна.

– Пошел ты, Ларк, – отвечает Крупп. – От тебя воняет мочой.

«Привет?»

На этот раз звук звучит более настойчиво. Слово словно запечатлевается прямо под веками. Боль, приятная боль, похожая на боль, тянущую мышцы после долгого дня в студии, сопровождает этот отпечаток, как хвост кометы.

– Ты это слышишь? – спрашивает он Ашу.

– Слышишь что?

Крупп спускается по ступенькам, пересекает поляну и подходит к границе света, падающего через открытую дверь пикапа. Ружье – темный разрез на торсе. Палец вытянут прямо вдоль ствола, чуть выше спусковой скобы. Изготовка к бою. Ларк помнит, как Йен по молодости вводил их в курс дела, сигарета плясала в губах, а сам он демонстрировал безукоризненное владение оружием – его когда-то научил этому дядя. Коробка с патронами зажата у Круппа под мышкой.

– Ты не мог бы взять себя в руки? – Ларк отступает назад, почти прижавшись ногами к подножке пикапа. От банки за его спиной исходят струи кружащегося в воздухе аромата.

– Послушай, – говорит Крупп. – Я знаю, что в доме твоего отца я просто вышел из себя, но сейчас дело не в этом. Я все делаю правильно. Эта пакость просто проклята!

«Привет».

Крупп вскидывает ружье и целится прямо в Ларка:

– Убирайся с дороги!

– Крупп!

Сейчас ему все, как никогда, кажется нереальным.

«Мы с тобой перекидывали десятицентовики через прилавок!»

Крупп и Ларк. Субботы в «Абажуре». Тридцать лет дружбы. Все это стекает в черную дыру ружейного ствола, все отношения, столь же искривленные, как и изменившаяся банка, такие же искаженные и неузнаваемые.

– Крупп… – Ларк вскидывает руку в нелепом жесте, словно указывая на ружье. – Послушай меня. Ты же видел все, что происходило там, с Салли. Это все сделал я. Я. И никто другой. Я несу ответственность за все, что происходит, и мне очень жаль. Но я не могу позволить тебе сделать это. Там Бетси.

У Круппа отвисает челюсть. Он яростно моргает, словно пытается избавиться от чего-то застрявшего прямо под веком. Затем он смеется – слишком высоко, слишком громко.

– Послушай себя! И присмотрись хорошенько к этой маленькой мерзости у тебя за спиной, потому что это точно не Бетси Ларкин.

Крупп прицеливается, опускает дуло.

– Может быть! – говорит Ларк. – Но оно что-то хочет мне сказать. Я слышу это. И оно пахнет, как она.

– Оно воняет дерьмом, Ларк! – Крупп делает шаг вперед, направляя ружье прямо в сердце Ларку. Тому вдруг кажется, что все тело потеряло вес. – Это просто кошмарный пиксаровский монстр, которого нарисовала какая-то идиотка-рисовальщица, прежде чем окончательно сошла с ума. Понятно? Не в обиду Бетси, но ты не видишь за деревьями леса, потому что слишком уж затерялся меж ними. То, что делает твоя сестра, неправильно, Ларк. Нехорошо. Конечно, ты все это время неплохо справлялся с ней, очерчивал все эти воображаемые границы вокруг ее талантов, пытался держать все в узде, но сейчас вы ведь не вместе, да? За сколько вы впервые расстались? Впервые за пятнадцать лет? – Он качает головой. – Вот в чем дело. Там, в пикапе, я был не прав. Ты здесь ни при чем. Ты ни хрена не делал, ну, разве что потратил время на создание какой-то уродской скульптуры на Хребте. Это все делает она, тупой ублюдок. Подумай об этом. Она всегда была более…

Внезапно Крупп обмякает. Винтовка выпадает из его рук и падает в грязь, а уже через долю секунды туда же рушится и его тело, и мужчина замирает неподвижно. За его спиной стоит Аша, держа приклад третьей винтовки как раз там, где мгновение назад была голова Круппа, и, замерев в этой позиции, она напоминает какой-то памятник погибшему герою прошедшей войны.

Ларк ногой отбрасывает в сторону упавшую винтовку Круппа, к пикапу, вне зоны досягаемости приятеля. В теле царит все то же ощущение легкости, чудится какой-то нереальный блеск. Крупп целился в него из ружья, а теперь он лежит неподвижно.

– Ты его сильно ударила? – спрашивает Ларк.

Аша роняет винтовку.

– Не знаю. – Глаза широко распахнуты, мечутся из стороны в сторону. – Я раньше никого не била по голове ружьем. – Она вскидывает ладони и смотрит на них так, как словно бы они нанесли удар сами по себе, независимо от ее воли.

Ларк опускается на колени и переворачивает Круппа на спину.

– Нам надо его куда-то переложить? – спрашивает Аша.

Он прикладывает два пальца к вене на жилистой шее Круппа, прямо под челюстью, и объявляет:

– Пульс есть.

– Слава богу, – выдыхает Аша.

– И у него дикий жар.

Он все никак не уберет руку от горячей кожи Круппа, обжигающей на мартовском холоде, как печь. Внутри что-то обрывается, Ларк поднимает взгляд на смутную фигуру Аши и чувствует, что ему надо высказаться:

– Он наставил на меня ружье. Мы знали друг друга с четвертого класса.

Где-то на чердаке до сих пор валяется фотография, на которой юные Ларк и Крупп, скрючившись рядом на мульче цветочной клумбы, тычут пальцем в распускающийся цветок великолепного амариллиса, разглядывая пестики и тычинки и чувствуя полный восторг от того, что они узнали на этой неделе на уроке естествознания. Это лишь один из множества откровенных документов, хранящих воспоминания о том, что было между ними за эти три десятилетия. Думая об этом, он внезапно чувствует себя таким нервным и безрассудным, как будто, с одной стороны, никак не может поверить в то, что только что произошло, а с другой – после всего случившегося ему больше нечего терять. Но это все ложь. Всегда есть что терять. Ненасытная энтропия обгладывает жизнь до костей.

– Я, честно говоря, думала, что он собирается застрелить тебя, – говорит Аша.

Ларк обдумывает эту мысль. Крупп бы выстрелил в него? Несколько дней назад эта идея показалась бы ему смехотворной, идея, над которой можно было бы посмеяться, обсуждая пьянчуг в «Абажуре». «Что, если бы тебе пришлось выстрелить мне в ногу, как в «Скорости»?» Теперь он в этом совсем не уверен. Он словно чувствует то состояние бытия, в которое погружается примерно на середине создания новой скульптуры, перемещаясь из заднего двора в студию, от придания формы к сборке, ощущает ту неуверенность и сплетение возможностей. Немного меньше, чем мысль «все возможно», чем представление, что какой бы путь ни выбрала для него судьба, он достаточно хороший художник, чтобы сориентироваться в происходящем и создаваемом. Но теперь сам акт созидания порождает непредсказуемое разрушение. Это все равно что быть хомяком в колесе, вокруг которого вырастают новые гротескные колеса, а сам он мчится в никуда.

«Сосредоточься», – думает он.

– Сколько времени прошло с тех пор, как мы получили фотографии Бетси на телефоны?

– Понятия не имею.

Ларк понимает, к чему она клонит. Время стало таким же эластичным, как дороги, то растягивающиеся, то сжимающиеся во все стороны. Такое ощущение, что сейчас может быть три часа ночи или время ужина. Он скользит рукой под липко-горячую шею Круппа, туда, где синяки от цепкой хватки Мародера сменились баклажановыми пятнами, и подводит руку к затылку друга, где уже начал образовываться жесткий мясистый узел. Крупп уже четыре раза получал сотрясение мозга. (Флаг-футбол, сломавшийся табурет, ледяная буря, качающаяся дверь.)

– Ладно. – Ларк изо всех сил старается казаться решительным. – Давай отнесем его в пикап.

Аша смотрит на него сверху вниз.

– Мы не можем просто оставить его здесь, – говорит Ларк, указывая на царящую вокруг тьму.

– Разумеется, – говорит Аша, и ее тон приводит Ларка к мысли, что она пытается придумать повод сделать именно это. – А как насчет твоего подарка на день рождения?

Она указывает на открытую дверь пикапа. Ларк заглядывает в кабину.

Вращающаяся банка откликается легким звоном – она словно узнала его. Стекло становится выпуклым и источает запах красного кадмия. Реснички, пронзившие хрусталь и не разбившие его хрупко-острые дендриты, чуть вибрируют, как при замедленной сьемке. От создания исходит низкий гул, и в то же время в голове всплывает слово: «Гууууул».

Ларк вытаскивает руку из-под головы Круппа и направляется к кузову пикапа. После короткого поиска он находит забрызганное краской полотенце и пустую спортивную сумку с надписью «Нью-Йорк Джайентс» (происхождение: «Спорт Плюс», торговый центр Долины Гудзона; украдена из магазина, в комплекте с сегвеем, тринадцатилетним Уэйном Круппом-младшим во время воистину безумного инцидента с участием охранника торгового центра).

Аша нервно смотрит на него:

– Может, тебе стоит надеть перчатки?

– Откуда, черт возьми, мне знать?

Он задерживает дыхание и наклоняется к пикапу. «Гуууул» стирается сам по себе, лишь первая буква остается, так что ее легко можно перерисовать в «П» для «Привета».

– Извини, Бетси, – говорит он. Затем аккуратно накрывает полотенцем вращающуюся банку, как будто заставляет замолчать на ночь домашнюю птичку. На миг он колеблется, затем осторожно, с двух сторон, берет создание. На ощупь оно не похоже ни на стекло, ни на что-то органическое. Это какой-то мягкий, но прочный гибрид, напоминающий зыбучие пески. Реснички, продолжения того, что держит женщина в красном платье, чуть подрагивают под полотенцем, с врожденным любопытством ощупывая свою новую тюрьму.

Он засовывает завернутый в полотенце подарок в спортивную сумку, и тотчас же резкие, клубящиеся вокруг запахи рассеиваются. Ларк берет себя в руки.

– Когда Крупп проснется, – говорит Ларк, укладывая рюкзак в ложемент пикапа, зажимая его между инструментами для лепки, – скажи ему, что мы выкинули это в лесу. Не говори ему, что оно здесь. – Винтовку он кладет рядом с вещмешком.

– Выкинули, – с отвращением повторяет Аша, словно тренируясь. – Привет, Уэйн, надеюсь, с тобой все в порядке. Да, мы выбросили это в роще.

– В лесу. Помоги мне затащить его в пикап.

Вместе им удается поднять Круппа и перетащить его в кабину. Он плюхается на пассажирское сиденье, и у Ларка от одного вида, как безжизненно повисает его рука, разбивается сердце. Этот мертвый вес, обвисшая не-крупповость.

– Куда теперь? – спрашивает Аша, когда они забираются вслед за Круппом в машину и втискивают его между собой.

Ларк закрывает дверь.

– На ферму.

– Ферму?

– На ферму Джейми-Линн.

– Кто такая Джейми-Линн?

Ларк переключается на задний ход.

– Еще один старый друг.