Наконец-то в поле зрения появляется старая усадьба. Часы на приборной панели показывают 9:37, но Ларк подозревает, что минуты тянутся слишком медленно: время будто застряло в первозданной тине и с большим трудом вытаскивает мгновения из болота.

Дом, где они с Бетси выросли и где до сих пор проживает Большой Том Ларкин, стоит на клочке земли между западной окраиной Уоффорд-Фоллса и усеянными трейлерами окраинами Мейснервилля. Ларк приближается к краю усыпанной гравием дорожки, ведущей в лес, и тщательно осматривает двор – за небольшую плату здесь наводит порядок бывший муж Джейми-Линн, Терри. Ларк на миг сладостно представляет, как природа решает отвоевать это место, виноградные лозы выползают из земли, чтобы вцепиться в сайдинг, корни прорываются сквозь половицы, ветви разрушают крышу. Гигантская мухоловка проглатывает Большого Тома, все так же сидящего перед мерцающим экраном телевизора.

Он припарковывает пикап, но фары пока не выключает.

– Вот мы и приехали.

Скромный двухэтажный дом, уединенно расположившийся в пригороде, словно тоскует по соседям. В затерявшемся в тумане далеком прошлом, которое сам Ларк уже едва ли может представить, его родители построили этот особняк как свое вечное пристанище. Ларк невольно задумывается: а вот если бы Большой Том мог предвидеть свое будущее, он бы все равно женился на их матери, завел двоих детей, попытался бы хоть как-то обустроить свою жизнь?

– После всего, что здесь произошло, – спрашивает Аша, – почему вы остались в Уоффорд-Фоллсе? Вы с Бетси могли бы жить где угодно.

– Ха… – фыркает Крупп, как будто он уже и так знает ответ; а впрочем, так и есть.

– Бетси хотела быть рядом.

Аша явно озадачена:

– Она сохранила отношения с отцом?

– Что-то в этом роде. – Ларк глушит двигатель, и фасад дома погружается во тьму – лишь в окне наверху все еще горит лампа.

Старая комната Бетси.

– Неожиданный сюжетный поворот, – шепчет Крупп Аше, толкая ее локтем в плечо.

Ларк открывает дверь и выходит наружу. Усыпанная гравием дорожка кажется рыхлой. В Мейснервилле, как всегда по вечерам в воскресенье, горит свалка, и потому трудно дышать. К хору из подлеска присоединяются сверчки у дома. В здешней атмосфере чудится что-то летнее. Воздух такой холодный, что из носа идет пар, но на Ларка внезапно накатывает волна ностальгии по давней поездке в доки на озере Бернард: сверчки и светлячки в траве сидели там так густо, что казалось, ты видишь целый ливень, летящий от невидимой дуговой сварки. В последнее время воспоминания нахлестывают как-то уж совершенно непредсказуемо. Слишком много событий случилось, и, прежде чем полегчает, произойдет еще уйма дерьма – это все, что он знает. Он бросает взгляд поверх капота на Круппа, который высовывается из двери и, потянувшись руками вверх, наклоняется вправо-влево, пока не захрустят суставы.

– Ребят, вам не обязательно заходить, – говорит Ларк.

– Не могу упустить шанс поболтать с Большим Томом, – отмахивается Крупп.

Аша пинает гравий непрактичной туфлей. Интересно, задумывается Ларк, когда она проснулась утром, то вообще думала, как пройдет ее ночь? Или ждала, что все будет как всегда? Художественная выставка в центре города, несколько ночных ужинов в «Одеоне» (он часто представляет, как она бродит по симулякру какой-нибудь утраченной сцены в центре города времен Рейгана), огуречная маска перед сном.

Она складывает руки на груди:

– И сколько здесь оружия?

– У него есть несколько охотничьих ружей. По одному на каждого из нас.

– И мы просто собираемся их забрать?

– Скот, Аша. – Терпение Ларка на исходе. – И долбаный Дэмиен Херст. Коровьи головы, верно? Органы, упомянутые в Псалтири, – как нам еще их достать? Сходить на ферму и вежливо попросить?

Виднеющееся старое парадное крыльцо красуется свежей покраской, новой крышей и удобными качелями. Бетси все еще надеется наладить отношения с отцом, а потому Ларк продолжает исправно платить кровельщикам, малярам, ландшафтным дизайнерам, приходящим на дом санитаркам и уборщикам.

Он поднимает глаза. За окном наверху виднеется какое-то движение, колыхание занавески, силуэт в проходе. Он делает вдох, выдыхает и поднимается на крыльцо. Мгновение спустя они все трое стоят у входной двери.

– Давно не виделись, – говорит Крупп, проводя рукой по латунному обрамлению звонка. Ларк достает ключ, отпирает дверь, толкает ее. Они входят в затемненное фойе. Он слышит, как Аша резко втягивает воздух.

Здесь стоит невыносимый запах. Масла, грунты, фиксаторы. Те же запахи, что исходят от студии Бетси. По ее просьбе Ларк снабжает отца теми же материалами.

Он нащупывает выключатель и щелкает всеми четырьмя кнопками.

– Что это? – выдыхает Аша, входя в гостиную.

– Покаяние, – говорит Ларк. – Насколько я понимаю.

Стены увешаны картинами. Не видно ни дюйма обоев, которые когда-то выбирала его мать. Здесь сотни холстов, кусочков картона, обрезков дерева – они в безумном калейдоскопе висят вокруг, хаотично налепленные друг на друга.

И все это – портреты Бетси.

Вот зачаточные попытки десятилетней давности что-то нарисовать, состоящие из полос цвета и по-детски нарисованных фигурок из палочек. Вот уже более смазанные, полупрофессиональные картины среднего периода творений его отца – Большой Том уже начал отдаваться бесконечной задаче и использовать внутреннюю, безмолвную силу, пытаясь изобразить дочь, с которой он так и не удосужился поговорить. А вот недавно появившиеся абстракции – на первый взгляд это регресс, но, если присмотреться, можно заметить, как из глубины картины, как из вихрей песчаной бури, возникает Бетси.

– Похоже, он хочет создать эффект аутсайдера, – поворачиваясь на месте, чтобы охватить взглядом всю комнату, говорит Аша. Все, что осталось от его первоначальной обстановки комнаты, – это лишь кресло с откидной спинкой и телевизор Большого Тома. – Мифология самоучки Генри Дарджера*, за вычетом… маленьких девочек.

Ларк не может удержаться от смеха:

– Я почти уверен, что Большой Том делает это все совершенно неосознанно.

Аша подходит к картине среднего периода, на которой лицо и волосы Бетси сливаются с фоном, образуя маслянистую, напоминающую небо Сезанна дымку, возникающую, если определенным образом прищуриться.

– Можешь говорить об этой технике что угодно, но я вынуждена не согласиться, – говорит она. – За всем этим стоит общая цель.

– Похоже, у тебя появился новый любимый клиент, – фыркает Ларк. – Я даже не буду брать комиссию за то, что рекомендовал тебе его.

– Ты что-то скрываешь, – говорит Аша, – о своей биографии. Я понятия не имела, что в твоей семье столь сильна творческая энергия.

Наверху как попкорн хрустит потолок. Большой Том ходит по второму этажу. Ларк представляет, как тот отступает назад, чтобы взглянуть на холст с той же безмятежной безучастностью, с какой раньше лениво скользил взглядом по детям. Мазнет взглядом, а в следующий миг тот улетает в какую-то тысячеярдовую пропасть. С ним можно было говорить часами, а взгляд все так же скользил по комнате, возвращаясь к собеседнику с интервалами в пять, восемнадцать, сорок две минуты, совершенно независимо от того, что тот говорит или как. Казалось, взор подчиняется совершенно непредсказуемо двигающемуся механизму, встроенному в мозг.

– Ее и нет, – откликается Ларк, направляясь к проходу на кухню. В углах скопилась пыль, под ботинками чувствуется скопившаяся грязь – похоже, пора найти новую клининговую службу. В голове словно начинает перетягиваться невидимый канат: Бетси настойчиво просит, чтобы отцу было комфортно, а в душе у Ларка горит желание ПОСЛАТЬ БОЛЬШОГО ТОМА НА ХЕР! И над этими противоречивыми импульсами витает осознание того, что ему совершенно не хочется знать, почему Бетси столь настойчива.

Все, что она делала или говорила, чтобы подтолкнуть Большого Тома к столь яркому художественному самовыражению, расходится с тем, как он жил всю свою жизнь – до того, как Ларк вернулся домой и забрал Бетси.

Тогда он думал, что с Большим Томом покончено. Верил, что заберет Бетси с собой в город и поможет ей начать собственную карьеру. В его мечтах они вдвоем вознеслись бы на какой-то небесный пьедестал – с помощью агента Аши Бенедикт, разумеется, – и каждый занял бы свою нишу, хотя Бетси с ее необузданным талантом, несомненно, затмила бы его.

Он проходит в кухню. В раковине свалена посуда: остатки еды из службы доставки и блюд, приготовленных помощниками по дому. Холодильник со всех сторон увешан эскизами – этюдами с изображениями Бетси, – и от этого создается впечатление какой-то одержимости. Ларк почти уверен, что все это творчество – не самовыражение, а что-то иное, что-то, скорее похожее на творение, создаваемое под чьим-то навязанным принуждением. Созданное под воздействием извне. Потому что все это никак не может исходить от Большого Тома, душа которого, как это понимает Ларк, представляет собой одну зияющую бездну.

– Эй, Ларк? – окликает его из гостиной Крупп.

– Сейчас буду, – отвечает Ларк.

Он открывает дверь в подвал и тянется к шнурку, свисающему от голой лампочки. На стене, у лестниц, там же, где они всегда и были, находятся три охотничьих ружья отца: одно черное, тактическое, одно с классическим деревянным прикладом и одно камуфляжной окраски.

Они выглядят так же, как десять лет назад. Ларк плохо разбирается в оружии – Большой Том никогда не притворялся, что он охотник, и мало обучал этому сына, но в конце концов, ружье – это нечто, что инстинктивно понятно каждому.

– Эй, Ларк! – все не успокаивается Крупп.

– Секунду, Крупп! – кричит он в ответ, снимая со стены черную винтовку. Он не знает, почему ожидал увидеть нечто клацающее, игрушечное, но ружье вдруг оказывается тяжелее, чем он думал. На ощупь огнестрельное оружие вдруг напоминает ему увесистый кусок материала, который можно превратить во что-то другое. Вот только он никогда не использовал оружие в скульптуре. Слишком у него большой метафорический вес.

Он на миг прицеливается в стену, упирает приклад в правое плечо. Последний раз он стрелял из ружья, когда ему было семнадцать и он вместе с Круппом забавлялся на огромном заднем дворе у Йена. Каждая новая допитая банка пива отправлялась балансировать на забор, как мишень, становилась жертвой богам меткой стрельбы. То ружье принадлежало дяде Берлу, двадцать второго калибра. Ларк понятия не имеет, какой калибр у этого огнестрела.

Он снимает со стены остальные винтовки – три их, трое нас – и сжимает их в объятиях: двадцать пять фунтов металла и дерева. И, лишь выйдя на кухню, он слышит голос отца.

Большой Том, должно быть, спустился по лестнице – именно поэтому Крупп его и окликал. Ларк спешит обратно по коридору. Конечно, они все там, стоят в противоположных краях гостиной – будто они играют в веселую игру.

Аша настороженно смотрит на старика.

Крупп ухмыляется.

А Большой Том? К крайнему изумлению Ларка, он что-то говорит. И звучит это столь дружелюбно и гостеприимно, как будто он безумно рад видеть в этот погожий воскресный вечер заглянувших к нему нежданных гостей.

– А! – Отец Ларка поворачивается к входящему в гостиную сыну. – Вот ты где! Привет, Питер.

– Он назвал тебя Питером! – хихикает Крупп.

Ларк бросает на него сердитый взгляд и поворачивается к отцу, пытаясь вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз сюда заходил. Восемь месяцев назад он впустил в дом рабочего, заменить бойлер. Большой Том все это время скрывался наверху.

Ларк отмечает, что отец остался все таким же крупным и массивным – при его росте в шесть футов четыре дюйма было бы странно, если бы было наоборот, но сейчас он выглядит почти что здоровым. Седеющие волосы аккуратно расчесаны, лицо выбрито. Футболка и джинсы запачканы свежей краской, а не пятнами от еды или застарелого пота.

– Папа. – Ларк коротко кивает отцу, внезапно понимая, насколько неловко может чувствовать себя человек с охапкой винтовок, особенно если визит был нанесен столь внезапно. Но его отец ничего не говорит об оружии. Вместо этого Большой Том указывает на диван, покрытый простыней с цветочным узором.

– Пожалуйста, – отец, как бы дико это ни звучало, встречается с ним взглядом, – положи тяжелое на диван.

– Мы не можем оставаться, – от изумления Ларк с трудом выговаривает слова. Ему приходится стискивать ружья, чтобы они не упали на пол, как падают чашки в кино. Отец впервые предложил ему сесть и положить тяжелое.

Ему понадобилось для этого тридцать шесть лет.

Аша с интересом, явно подхлестываемым микродозой, изучает происходящее. Она знает об отце Ларка лишь то, что ей только что рассказали. И вот перед ней мужчина, который совершенно не походит на персонажа истории, которую она только что услышала.

Ларк задается вопросом: может, это какая-то масштабная схема газлайтинга и отец сейчас жестоко подшучивает над ним, выставляя его сумасшедшим…

– Мне так стыдно, – говорит Большой Том, расстроенный и общительный. Он разглядывает винтовки в руках у Ларка. – На верхней полке шкафа есть патроны. – На гладко выбритом лице появляется кривая улыбка. – Забавно, что ты появился как раз в тот момент, когда я вспоминал, как мы выслеживали того белохвостого оленя в лесу недалеко от Шелби. Боже, Питер, тебе, должно быть, было четырнадцать. В общем, – Большой Том поворачивается к Аше и Круппу, пытаясь развить свою мысль, – это был настоящий Бэмби на стероидах. И вот Питер без моего ведома привозит с собой видеоигру и…

– Какого хера, – выдыхает Ларк, – этого никогда не было.

– Ого! – Большой Том притворяется шокированным. – Следи за языком Питер. У нас гости.

В этот момент Ларк начинает понимать, как эмоциональная перегрузка вызывает у Круппа необходимость переформатирования. Понимает, что в этот момент ты чувствуешь полную неспособность осознать и обработать происходящее. Лучше просто полностью отстраниться от всего и позволить другим людям разбираться с происходящим, возобновив бодрствование, когда все останется позади. Это не слабость. Это гениально.

– Так что там с «Метс», Большой Том? – спрашивает Крупп.

Отец Ларка с внезапной улыбкой смотрит на него. Он вообще ничего не говорит и просто озаряет безмятежной улыбкой всю гостиную.

– Уэйн. Бейсбольный сезон начнется только через несколько недель.

– Крупп, – окликает его Ларк, – не мог бы ты взять из шкафа коробки с патронами?

– Фосфены! – вдруг выкрикивает Большой Том. И радость, звучащая в этом восклицании, попросту сбивает Ларка с ног: ему даже кажется, что он сейчас взлетит в воздух, несмотря на вес винтовок. А отец все так же сияет.

– Повторите для тех, кто в танке? – Крупп настолько увлечен разговором с ним, что не пытается даже сделать шаг, чтобы забрать патроны.

– Те парящие перед глазами вспышки, возникающие, когда веки закрыты, – выдыхает Большой Том.

– Фосфены, – говорит Аша

– Да. – Большой Том уважительно кивает. – Я только что узнал, что у них есть название. – Он качает головой, словно он просто поражен красотой услышанного. – Разве это не замечательное слово?

Сердце Ларка бешено колотится. Он совершенно не может сопоставить этого человека с отцом, которого он знал. Это просто никак не сочетается. Он изо всех сил пытается вспомнить, чтобы Большой Том хоть раз демонстрировал заинтересованность – или вообще хоть какую-то любознательность. Он совсем не из тех людей, которые каждый день пишут в календаре по новому слову. Он словно пустой сосуд, отдалившийся от детей, то ли по собственной злобе, то ли от явной незаинтересованности, то ли вообще от чего-то похуже, чего-то, с чем Ларк никогда не сталкивался. В тридцать шесть лет он так далеко зашел по пути смирения с прошлым, что в отношениях с отцом и сам все больше становится похож на Большого Тома. Он просто делает все, что необходимо, для надлежащего ухода за престарелым отцом, – только из уважения к желаниям Бетси.

Он едва сдерживает улыбку. Раньше он никак не мог это сформулировать, но, похоже, это неизбежно – самому стать своим же отцом.

– Что, черт возьми, здесь происходит? – спрашивает Ларк отца.

Большой Том запрокидывает голову и хохочет, как один из тех пьянчуг в «Абажуре».

– У меня просто все прекрасно! – выкрикивает он. – У меня произошел своего рода прорыв в той работе, над которой я сейчас тружусь. И я как раз собирался поговорить с тобой об этом.

Ларк качает головой. Как будто они когда-либо говорили по душам о работе.

– Это ведь действительно кайф, правда? – смеется отец. – Вот ты на целую неделю застреваешь над чем-то, и в душу закрадываются сомнения, и тебя начинает грызть мысль, что ты отвратительный художник, и все ужасно, и все плохо, и, стоя у холста ты чувствуешь себя такой серостью…

– Папа! – перебивает его Ларк.

Это уже слишком. Слова отца – слова совершенно другого человека. Это просто невозможно – чувствовать то взаимопонимание, которого никогда не было. Откуда вообще мог возникнуть этот проблеск всего того, чего просто не могло быть?!

От осознания того, какой могла бы быть его жизнь, на Ларка нахлестывает дикая волна слабости, и он едва может удержать винтовки. Какой могла бы быть жизнь Бетси. И Большого Тома. Зачем вообще надо было так разрывать отношения? И кто на самом деле больше виноват в том, что они уже больше десяти лет не живут дома?

– А потом! – Большой Том вскидывает палец, чтобы ярче проиллюстрировать свою мысль. – Именно тогда, когда ты меньше всего этого ожидаешь, – БАМ! Ты снова попадаешь в правильный ритм. Находишь Недостающий Фрагмент. Все, чего не хватало, просто встает на место, и ты снова можешь работать. Конечно, это не значит, что все сомнения рассеиваются, или ты чувствуешь, что у тебя все отлично, или что-то в этом роде. Это больше похоже на то, что ты снова попадаешь в нужную точку фокуса, продолжаешь с того места, на котором остановился, и тогда вся вот эта чепуха, когда ты думаешь, стоящая это вещь или нет, – просто перестает иметь значение. – Он улыбается. – Ты ведь меня понимаешь? Ты же и сам это испытывал? Я как раз собирался поговорить с тобой об этом. Извини, что я не позвонил…

– Ты ни разу не звонил!

– Я просто был занят.

– Подождите, – говорит Аша, – я просто в замешательстве. Мистер Ларкин, вот та история, которую вы сейчас рассказали, история о том, как вы брали Ларка – Питера – на охоту. Это полная выдумка? Потому что по дороге сюда Ларк заставил меня поверить, что ничего подобного никогда не было. Что отношения, которые сложились между вами, очень отличаются от всего того, что вы сейчас описали.

– Заткнись на хуй! – вдруг рявкает Крупп и, тяжело дыша, поворачивается к Аше. – Как ты вообще можешь об этом спрашивать, находясь в его доме?! Что ты вообще о нем знаешь? Не вмешивайся в то, в чем не разбираешься!

Ларку кажется, что он наглотался лекарственных настоек, которые так любит Аша.

Злой Крупп.

Веселый Большой Том.

– Чувак, – говорит Ларк Круппу, – не надо с ней так разговаривать.

Крупп переводит взгляд на приятеля, и в кривой усмешке, пляшущей на его губах, сквозит такая не-крупповская ярость, словно перед Ларком сейчас стоит тот самый drug из «Заводного апельсина», решивший заняться старым добрым ультранасилием. Напустивший на себя до абсурдности угрожающий вид.

Сейчас это выглядит как повторение его вспышки гнева в пикапе – если, конечно, не считать, что тогда оно пронеслось как облако и уже через мгновение он извинялся. На этот раз облако задерживается.

– Мальчики! – укоризненно тянет Большой Том.

Крупп стоит как-то скорчившись, втянув шею, кожа на вечно холодных руках покрыта багровыми пятнами. Синяки на горле ярко-фиолетового цвета. Он больше всего походит на пугало, смутно напоминающее человека, на готового перекинуться в оборотня монстра – как будто сейчас взошла луна и началась прелюдия перед трансмутацией, когда отрастает шерсть и ногти превращаются в когти.

– Ларк, – говорит Крупп, – тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты просто маленький засранец?

Аша цепляется за спинку потертого кресла Большого Тома – словно за поручни несущегося среди штормов корабля – и почти застенчиво отводит глаза, как будто хочет изучить особенно абстрактный портрет Бетси.

– Чувак, приди в себя, – говорит Ларк. – Это я, Ларк. Что с тобой?

Крупп сверлит его ледяным взглядом:

– Тебе было насрать на Red Vines. И банки. И кондитерскую.

Винтовки весят целую тонну. Руки болят, держа оружие словно в колыбели, вывернув ладони вверх.

– А что я должен был сказать? Это просто банка, Крупп.

– Мальчики! – Большой Том все так же продолжает излучать позитив. Ларк чувствует, как внутри него все холодеет от неправильности этого человека, этого призрака, занявшего тело его отца.

Ларк пристально смотрит на своего лучшего друга.

– Достань патроны из шкафа, и мы убираемся отсюда, Крупп. Мы просто теряем время.

– Просто банка? – Крупп явно зациклился на этом, в его сознании словно застряла заноза. – Я и ты, Ларк, мы каждый день после школы были там! – Его голос повышается на октаву, в нем звучат истеричные нотки. – Кидали через прилавок десятицентовики!

– Да, чувак, мы это уже обсуждали! Господи Иисусе, что ты так зациклился на этой кондитерской? – Пройдя через комнату, он кидает ружья на диван и направляется к шкафу в прихожей. – Ничего, я возьму все сам.

Крупп, буквально вонзая ему в кожу пальцы, хватает его за предплечье, заставляя проходящего мимо Ларка остановиться. Ногти ищут какие-то скрытые точки, давят на них. Крупп, стиснув зубы, подходит ближе:

– Мы столько прошли с тобой, а ты относишься ко мне так, будто я тебе чем-то обязан.

Ларк пытается высвободиться, понимая, что Аша и отец сейчас с интересом наблюдают за ними. Откуда-то из глубины, словно активизированный происходящим, поднимается запах несвежей мочи.

– Ты мой лучший друг, ты, гребаный засранец. – Ларк упирается плечом в Круппа и резко вырывается.

– Следи за языком! – укоризненно бормочет Большой Том.

Взгляд Ларка утыкается в портрет Бетси на холсте, висящем у шкафа. На нем крупным планом изображена половина ее лица, охваченная тугими бесстрастными завитками волос, – и все вместе это создает зрелый и чувствительный образ сестры. В ее глазу, в отражении, Большой Том кончиком тонкой кисти нарисовал поток воды, каскадом низвергающийся с высокой вершины скалистого утеса.

На этом созданном отцом портрете Бетси Ларк видит то, что видел, находясь на обзорной площадке на Хребте.

– Папа, – выдыхает Ларк, все еще не веря, что сейчас он может прямо поговорить с ним. – Когда ты это нарисовал?

– Эй! – Крупп вновь пытается вцепиться ему в плечо. Кажется, что за его худощавой внешностью и долговязой манерностью притаилась новая сущность. Теперь в нем есть что-то жесткое и мрачное. Ларк вспоминает, как нежно Крупп относился к той банке. «Мы могли бы договориться: неделю она будет у тебя, неделю – у меня». Ларк отбрасывает эту мысль и движется дальше. За сегодняшний день он уже в который раз задается вопросом: где именно он сам находится на шкале мудачества? Не у отметки ли «стопроцентный мудак»? А вдруг все то, что он всегда списывал на артистический темперамент, было просто предлогом для того, чтобы он мог замкнуться в своей голове и не пытаться наладить реальные связи?

Ларк вскидывает руку, пытаясь остановить Круппа.

– Ах! – восклицает Большой Том, и этот профессорский выкрик явно достался ему от иной личности. Ларк мог бы поклясться, что он явственно видит, как сверкают глаза отца. – Это та самая картина, – говорит Большой Том. – Я так рад, что ты ее заметил. Это тот самый прорыв, о котором я тебе рассказывал.

– Ублюдок! – шипит Крупп, отбивая руку Ларка кулаком, как при уличном бое. Запястье пронзает боль, и под пристальным взглядом Бетси Ларк отступает.

Аша отпрыгивает в дальний в угол комнаты, подальше от драки.

– Мальчики! – все так же укоризненно басит Большой Том.

– Какого хрена, чувак, отвали от меня! – Ларк изо всех сил пытается укрыться от молотящего его Круппа.

– Ты бросил меня! – Крупп опускает кулаки, чтобы высказать все. – И, когда ты вернулся на север штата, ты стал именно таким. Гордым! Дерьмовым! Знаешь, что я думаю? Я думаю, тебе нравится быть самой крупной рыбой в этом гребаном прудишке с кои. Ты мечтаешь стать знаменитым художником родом из Уоффорд-Фоллса. Типа все вот эти работы на лужайке у библиотеки…

– Я подарил их, потому что меня попросили!

– Это не имеет значения!

Ларк невольно вспоминает те счастливые моменты, когда Крупп обсуждал с ним в «Абажуре» тонкости создания скульптур из мусора вообще и изменчивые границы жанра в целом. Сейчас же все стало какой-то дьявольской инверсией, сердечность и добродушность разговора сменилась колкостями, угрозами, ненавистью.

– В Нью-Йорке ты один из множества! Какой-то анонимный скульптор под номером пять тысяч двести сорок три, который занимается каким-то дерьмом!

Ларк поворачивается к Аше – для чего? Чтобы получить от нее какой-то отклик, чтобы она хоть как-то защитила его достоинство? Ему мгновенно становится стыдно за свой порыв. Она лишь пожимает плечами.

– Все совсем не так, – говорит Ларк. Крупп тяжело дышит, плечи вздымаются вверх-вниз, как узловатые поршни. – Ты знаешь, что это не так.

– Я ничего о тебе не знаю, – уже чуть сдержанней говорит Крупп. – За исключением того, что ты уже не тот, кем был раньше.

Мудак. Ты сделал это.

– Да, ну мы и не можем все время оставаться семнадцатилетними подростками. – Ларк понимает, что ему следует сдержать порыв, но все же он мотает головой в сторону крупповой футболки с изображением Danzig.

– Я помню, как приносил вам тарелку с овсяным печеньем, когда вы приходили после школы поиграть в Nintendo, – задумчиво улыбаясь, тянет Большой Том.

– Этого никогда не было! – набрасывается на него Ларк. – Тебе всегда было насрать, что я делал! И у меня была PlayStation!

– Овсяное печенье получается вкусным, если его правильно приготовить, – сообщает окруженная разноцветными Бетси Аша из дальнего угла. – Мне больше всего нравится без изюма.

– Да пошел ты, Ларк. – Крупп хватает его за запястье, резко выкручивает, затем отпускает и проходит мимо него к шкафу. Рывком открывает дверцу, роется на верхней полке и достает коробку патронов. – Давай просто уйдем.

Ларк видит, что друг постепенно приходит в себя. Крупп, держа коробку с патронами 12-го калибра, поворачивается к нему, красные пятна постепенно исчезают с лица и рук.

– Ну что ж! – говорит Большой Том. – Мне лучше вернуться к работе.

Ларк оглядывает многолетние попытки изобразить его сестру – в разных стилях, со всех мыслимых ракурсов, созданные без очевидной цели.

– У тебя сжатые сроки?

Улыбка Большого Тома исчезает. Он вглядывается куда-то вдаль, за спину Ларку, за стены, не мигая уставившись на что-то, о чем Ларк может только догадываться.

– Бетси не нравится, когда я перестаю работать.

Ларк смотрит на увеличенное изображение глаза сестры. Красиво струящийся по ее зрачку водопад словно пронзает его потоком. В том, сколь навязчиво было поведение отца, проявилось именно то, с чем он никогда не хотел соглашаться. Ларк представлял все эти бесконечные картины как разновидность епитимьи – некий самостоятельный акт, суровое, утомительное и причудливое искупление, зародившееся в душе Большого Тома, – и это спасало его от необходимости увидеть более вероятное происхождение.

– Папа, – говорит он, возвращаясь к дивану и собирая ружья. – Бетси заставляет тебя это делать?

Лицо Большого Тома обвисает, затем, кажется, словно застывает, превращаясь в ту рыхлую, ничем не примечательную массу, какой его и знал Ларк. Черты лица столь резко становятся непроницаемыми, что это похоже на снимок полароида, промотавшийся в обратном направлении.

– Подожди! – окликает его Ларк, но безразличие уже овладевает Большим Томом, натянув ему на голову капюшон отрешенности и туго затянув завязки.

Нормальный человек, занимающий тело его отца и живущий его жизнью, только что обнаруженный в этом доме, покинул его.

– Эй, Ларк, – чуть слышно окликает Крупп. Ларк оборачивается. Друг стоит на прежнем месте, опустив голову и стараясь не встречаться взглядом с Ларком. – Прости, чувак. Я не… – Он качает головой, его царапает какая-то внутренняя горечь. – Я не знаю, что произошло. Я не хотел так огрызаться. – Он рассматривает коробку с патронами в своих руках так, будто видит ее впервые, поднимает взгляд и смотрит на ружья, которые Ларк держит в руках. – Правильно, – говорит он, – коровы.

Ларк делает глубокий вдох – вдыхая жизнь, которую он только что увидел, альтернативную часть Большого Тома, полного человечности, и Круппа, переполненного негодованием, – и выдыхает все это. Со следующим вдохом он принимает вещи такими, какие они есть на самом деле и какими они всегда и были: Большой Том, затерявшийся в какой-то преисподней, и верный Крупп, как всегда, рядом с ним.

Аша, забившись в угол гостиной, смотрит на картину, висящую высоко на стене над телевизором. Верхняя часть холста касается потолка.

– Я кое-что придумала насчет скульптуры, – говорит она.

Ларк изучает произведение, которое привлекло ее внимание. Это кроваво-красная Бетси, сидящая чуть наклонившись вперед, как папа римский Фрэнсиса Бэкона. На ее теле нет явных признаков ранений – ее одежда цела, – но в то же время в ее позе есть какая-то неправильность, что-то, что наводит на мысль о внутренней травме. Она разевает рот, как будто собирается заговорить. Холст покрыт малиновыми пятнами, случайно раскиданными мазками влажной кисти, которые так и оставлены сохнуть. Ларк отворачивается. Он не хочет знать, какие мысли пришли в голову Аше при виде этой картины.

Он поворачивается спиной к отцу и вместе с Круппом и Ашей направляется к парадной двери. Выйдя на улицу, он вдыхает свежий воздух и понимает, сколь душно в доме отца. Лунный свет блестит на капоте пикапа.

– Твой отец… – тихо начинает Аша и замолкает.

– На самом деле он не такой, – говорит Ларк.

Ты сделал это.

– Мой отец именно такой, как я тебе рассказывал. И именно от него я и забрал Бетси.

Крупп спрыгивает с крыльца и, качая головой, направляется к пикапу.

– Как скажешь, чувак. Я помню овсяное печенье.

Ларк смотрит, как его друг растворяется в темноте.

– Он тоже иной, – говорит Ларк Аше.

Насколько он может судить, ее личность не пострадала от всего устроенного им. Они, двое, – те, кто держит всю эту реальность, и они должны присмотреть за Круппом.

– Знаешь что? – Ларк замирает, пораженный мыслью о Круппе, который может внезапно потерять самообладание в тот миг, когда держит заряженное ружье. Он смотрит в сторону пикапа, дожидается, пока Крупп откроет дверцу и проскользнет на пассажирское сиденье, затем кладет две винтовки на крыльцо и встает, держа черное тактическое ружье с оптическим прицелом. – Вероятно, нам понадобится только одно.

– Меня это устраивает, – говорит Аша. В ее голосе слышится неуверенность. Ларк чувствует ее пристальный взгляд, чувствует, какая острожность скользит в каждом ее движении. Она оглядывается на гостиную, бросая взгляд через окно. Там пусто, отец, вероятно, уже вернулся наверх, в старую комнату Бетси, ставшую связующим звеном его принуждения. – Сначала ты сказал мне, что картины твоего отца были покаянием. Но потом ты спросил его, не Бетси ли заставляла его это делать…

– Мне внезапно пришло это в голову.

– Ты имел в виду, не управляет ли она им, как управляла тобой и всеми остальными людьми, когда они были парализованы при виде фрески в церкви? Скажем, какой-то вид гипноза, возможно, что-то, над чем она даже не имеет полного контроля?

– Я не знаю, что я в тот момент имел в виду.

– Ты говорил о ее «искажениях», – настаивает Аша. – О том, что ее способности утекают через ее подделки. Если твой отец бессилен в том, рисовать или нет картины, если твоя сестра каким-то образом заставила его механически это делать, возможно, утечек больше, чем ты думаешь.

– Это была просто мимолетная мысль, Аша.

– Или, может быть, она просто опасна, Ларк.

– Она не опасна, ясно? Вся ее жизнь направлена на коррекцию ее поведения. Это чертовски смело и сложно. Она сама потрясена тем, что выходит за пределы ее контроля. А ты бы такого не испугалась? Если бы внутри тебя было что-то, чего ты не понимаешь и что было способно делать нечто невозможное.

– Нечто, что причиняет людям боль.

– Знаешь, кто причиняет людям боль? Большой Том Ларкин. Повторяю, то, что ты видела, – неправда, там был не он.

Аша колеблется.

– Я верю тебе.

И, услышав это колебание, эту небольшую паузу, Ларк чувствует, как его душу переполняет новое тревожное чувство. Нервы взвинчены от внезапной переоценки произошедшего – а что, если все эти годы именно он и занимался газлайтингом? Что, если эти версии его отца и Круппа, которые сейчас прорываются в реальность, не так уж далеки от того, какими они были всегда? Что, если его неспособность контактировать с другими людьми затуманила призму, через которую он всегда видел своего лучшего друга, своего отца, свой родной город? Винтовка вдруг чувствуется такой чужеродной – он ведь в последний раз держал оружие два десятилетия назад, когда сшибал банки с забора. А что, если в тот момент Йен и Крупп перешептывались о нем за спиной? Или посмотрели друг другу в глаза в невысказанном согласии по поводу какого-то недостатка в характере Ларка?

Какая часть нашей жизни вымышлена нами самими?

И Ларк впервые задумывается о том, что правильный ответ будет – вся.

Балансируя на острие ножа гложущей его сердце неопределенности, Ларк все ждет какого-то подтверждения от Аши. Ты и я, Ларк. Давай сделаем это!

Но ничего не приходит. Аша запускает ноготь в рукав кожаного пальто и чешет запястье. Стрекочут сверчки. Крупп внутри пикапа словно бы отмахивается от порхающей вокруг пчелы. Крыльцо скрипит, чуть покачиваются качели.

Ларком овладевает одиночество. Он чувствует, что внутри него что-то устроено неправильно. Он должен думать только о Бетси, а вместо этого снова погружается в комфорт той тоски, для которой он слишком стар. Оказывается, его нарциссизм способен проявляться в разных формах.

Аша поворачивается, направляясь к пикапу.

Крупп вдруг захлебывается криком.