Ларк просыпается в сумерках, вырванный из сна перезвоном, который доносится отовсюду и ниоткуда. Он садится на кровати, скользит языком по пересохшему рту. Кажется, что зубы немного не на месте, и он думает об оттисках зубов, прикусе, выбитых молярах и резцах. Требуется мгновение, чтобы прийти в себя. Этот перезвон был и во сне, он эхом разносился по огромному бетонному пространству, бункеру размером с целый ангар, где под потолком парило пойманное и готовое пролиться дождем облако, изгнать которое было невозможно.

– Звонят в дверь, – произносит он вслух, пытаясь слить звон с реальностью.

Он трет глаза. На пальцах что-то липкое. Пропитанные по́том простыни обвиваются вокруг ног. Он пытается высвободиться и обнаруживает, что сидит в луже. Влажное нижнее белье прилипает к бедрам. И от всего этого исходит липкий жар и резкий запах, более острый, чем от пота.

– Господи Иисусе… – говорит он.

Он обмочился в постели. Даже в детстве этого не было.

В дверь звонят, настойчиво, дважды.

Он мчится наверх, через погруженную в полумрак спальню, где дремлет послеобеденный депрессивный свет. Скудная мебель комнаты почти неразличима. Комод, письменный стол, кровать. Монашеская аскетичная обстановка так не похожа на визуальный шум его студии. На стене висит один из абстрактных рисунков Бетси тех времен, когда ей было чуть за двадцать. На изображении – их отец. Картина кипит нервной энергией. Какое-то время это была постоянная шутка для разговоров – как вообще можно спать, когда на тебя со стены смотрит это? Если в мире и существует какая-то противоположность дзену, картина буквально этим сочится. Впрочем, постепенно он к ней привык. И теперь проходит мимо портрета, воспринимая его неоднородные цветные поля как намек на смутную фигуру, разобранную и переделанную.

В ванной он снимает промокшие трусы боксеры и бросает их в ванну. Те приземляются с мокрым шлепком. В дверь звонят снова. Он хватает с крючка за дверью старое полотенце, и поспешно вытирается, как может – словно дергает локтями и коленями в импровизированном танце, – и вешает полотенце на карниз для занавески в душе. Затем надевает флисовый халат и спускается вниз. Пересекая гостиную, он замечает наполовину прикрытого шерстяным покрывалом Круппа, выгнувшегося буквой Z на раскладном диване. В окнах видны сделанные им часовые, из проволоки и дерева, вырастающие из лужайки и охраняющие нейтральную полосу между лесом и домом. Он останавливается у входной двери. Сквозь скошенное стекло видна всем своим видом излучающая нетерпение стройная фигура. Он открывает дверь.

– Аша?

Через плечо агента перекинута блестящая виниловая сумка. Женщина протягивает Ларку огромную белую картонную коробку размером и весом с микроволновую печь. На коробке виднеется надпись: «хрупкое».

– Это было у тебя на крыльце. – Она проходит мимо него в гостиную. – Поездка из города была совершенно нелепой. Мой навигатор скомандовал мне повернуть от въезда налево, а затем заставил объехать вокруг школы, которая настолько трагично выглядит, что напоминает тюрьму; потом потребовал, чтобы я вернулась в холмистый район – он мог бы показаться очаровательным, если бы не застройка в духе Левиттауна 1957 года. Дизайнеров, которые не способны видеть все в нужном масштабе, надо расстреливать. Чтобы изгадить такой милый ландшафт, это надо просто уметь! Тебе не кажется, что при застройке проще ориентироваться на то, что окружает вокруг, а не просто затыкать все готовыми домами-шалашами и ранчо? – Она снимает сумку с плеча и ставит ее на пол. Крупп шевелится, стонет и отворачивается от них.

– Эм… – тянет Ларк. И, лишь когда закрывает дверь, соображает, что надо сказать: – Привет.

Аша, упершись руками в бока, окидывает взглядом комнату:

– А у тебя здесь мрачно.

Она на миг замолкает и оценивает Ларка взглядом человека, который зарабатывает на жизнь оценкой. Он чувствует запах мокрой постели.

– Ты спал? Уже пора ужинать, Ларк.

Он посильней запахивается в халат, словно это поможет удержать запах внутри:

– Я не спал всю ночь.

Он чувствует, что понемногу начинает пробуждаться, события прошедших дня и ночи вонзаются в мозг шприцем стимулятора. Сердце набирает обороты. Еще столько работы предстоит.

Телефон наверху, на подзарядке. Нужно посмотреть, не пытался ли Гамли связаться с ним, – может, там есть еще одно видео с Бетси? Ларк и не собирался так долго спать, он надеялся просто вздремнуть перед тем, как…

– Ларк.

– Аша.

– Я тебя сейчас кое о чем спрошу, а после того, как ты мне честно ответишь, мы продолжим наше общение.

– Хорошо.

– Ты обмочился?

– Нет.

– Ларк.

– Это был несчастный случай.

– Ничего страшного. Сейчас я хочу, чтобы ты поднялся наверх, принял душ и переоделся. Ты уже ел?

Ларк пытается вспомнить, ел ли он вообще когда-нибудь что-нибудь. Еда – это когда во рту ощущается пища. Ты что-то подносишь к губам.

– Давно.

– Я закажу что-нибудь. Суши? – В ее голосе звучит надежда.

– В китайском ресторане готовят суши.

Аша вздрагивает.

– А еще у них есть пад-тай.

– Звучит мерзко. Я серьезно говорила по поводу мрака, Ларк. Может, стоит разжечь керосиновую лампу – или чем вы тут на вашем крайнем севере освещаете комнаты?

– Аша, что ты здесь делаешь?

Он ставит коробку на столик рядом с диваном и включает торшер. Крупп тихонько бурчит и натягивает одеяло на голову. Действуя по какому-то наитию, Ларк срывает упаковочную ленту, открывает коробку и вынимает из нее кусок пенопопласта. Меж тонких перегородок торчит восемь бутылок, наполненных карамельной жидкостью.

Односолодовый скотч от работодателей Гамли. Ларк вспоминает торфяной привкус, тома в кожаных обложках, стоящие вдоль стен, строгого сокола из оникса…

– Мне позвонил твой друг, – говорит Аша. – Уэйн. – Она указывает на костлявую груду под одеялом, больше напоминающую угрюмо свернутую палатку. – Я так понимаю, это он. Я приехала, как только смогла, но, как я уже говорила, мне пришлось малость покружить.

Ларк укладывает пенопласт обратно в коробку, прикрывая бутылки.

– Что он тебе рассказал?

– Все. Что случилось с твоей сестрой. Что они заставляют тебя делать. Про эту ужасную книгу. Про скульптуру, которую ты начал делать прошлой ночью. Так что я подумала, что либо мой любимый клиент действительно вляпался в нечто ужасное, либо у него начался настоящий психический срыв и он каким-то образом убедил своего странного дружка поверить в свою паранойю. Как бы то ни было, поездка в северную пустошь прекрасно вписывалась и туда и туда. Я взяла «Сааб». Мое сознание полностью раскрыто – я принимаю микродозы кое-какого лекарства уже семь недель. Не думаю, что это что-то дает, но Жюстина клянется, что так и должно быть.

– Я твой любимый клиент?

– Однозначно. С первого дня.

Ларк знает, что она лжет. У Аши двадцать семь клиентов, среди которых есть даже Фелиция Рэймонд, чьи работы, сделанные в смешанной технике, были отправлены в космос – на случай если какие-нибудь возможно существующие инопланетные формы жизни решат ознакомиться с культурой Земли, – и наследие Ивонн Бейкер, чья серия «Бесконечный маргарин» была продана на «Сотбисе» за 87 миллионов долларов.

Ларк сам не знает почему – то ли из-за недосыпания, то ли из-за того, что события прошедших суток наконец ударили по нервам, – но его захлестывает немыслимая благодарность. Теперь он понимает, насколько одиноким он чувствовал себя все это время – даже когда рядом постоянно был Крупп. Одиноким, беспомощным, движимым одним лишь страхом потерпеть неудачу и погубить сестру. Тускло освещенная комната начинает расплываться от слез.

– Ларк! – Аша складывает руки на груди, словно и сама хочет защититься от внезапного всплеска эмоций. – Почему бы тебе не привести себя в порядок, а я закажу тот… – она замолкает, подбирая слова, – азиатский фьюжн, о котором ты упоминал.

– Вчера вечером мне пришлось работать так быстро, – говорит он, – что у меня даже не было времени остановиться и подумать. Они прислали мне видео Бетси, запертой непонятно где. Я не знаю, что с ней.

– Хорошо. – Аша поджимает губы и обводит взглядом гостиную. – Я понимаю. Тогда давай просто на мгновение остановимся.

Ларк следит за ее взглядом – она как раз рассматривает, что за беспорядок творится в гостиной: стены украшают ранние работы Бетси – работы того странного периода, когда сестра впервые осознала глубину и размах своего дара, но изо всех сил старалась не выпустить его на волю. Ее картины того периода на первый взгляд до боли нормальны. Но для наметанного глаза Ларка, прекрасно знающего, каким образом сила его сестры способна излиться на холст, интересна именно эта борьба, это подавление осознания того, кто она на самом деле. Конфликт между расцветом того, с чем она не могла справиться в течение долгих лет, и всей яркостью ее таланта. Склонность ее творчества к центральноевропейскому экспрессионизму – Ларк и сам его любит – это странное выдвижение людей с болезненным цветом лиц, больше похожих на манекены, сквозь пронизывающий их лихорадочный свет.

Ларк опускается в кожаное кресло, привезенное десять лет назад от Мародера. На подлокотнике лежит толстая биография Эдварда Хоппера. Обложка книги, конечно же, «Полуночники». Ларк берет книгу на колени, открывает на случайной странице и, пробежав взглядом отрывок с описанием картин Хоппера, позволяет сухому тексту захлестнуть душу.

– Книга Бетси, – говорит он Аше. – Она как раз наполовину дописала картину Хоппера.

Он представляет себе, с каким прилежанием его сестра поздней ночью, когда уже остыл мятный чай, изучает эту книгу. От статичности этого яркого момента на глазах появляются новые слезы. Как же он тоскует по нормальности, рутине их жизни, по повседневным заботам их крошечного мирка. А вместо всего этого приезжает Аша, Бетси пропадает, а «Червь, пожирающий плоть Дохлого Пса» ждет, когда же он начнет.

Аша пододвигает к себе плетеное кресло – Ларк использует его крайне редко, – усаживается в него, складывает руки на коленях и выжидающе смотрит на скульптора. Ему требуется мгновение, чтобы понять, что она полна решимости выслушать его. Ее зрачки – черные блюдца, и он невольно задается вопросом, не приняла ли она случайно макродозу вместо микродозы.

А может, это просто свет так падает.

– Расскажи мне, – мягко просит Аша.

– О чем?

– О чем угодно. О ней.

– Если я говорю о ней, мне начинает казаться, что она уже умерла. Как будто я уже потерпел неудачу. Как будто я просто пытаюсь вспомнить ее.

– Она не умрет. Я здесь для того, чтоб помочь тебе.

Он крепко сжимает книгу Хоппера, чувствуя, как на него нахлестывает благодарность к Аше – за ту убедительность, что звучит в ее голосе.

– Я никогда не рассказывал тебе об этом раньше. – Ларк проводит пальцем под глазом и чувствует на нем влагу. – Крупп – единственный, кто знает всю историю. – Он указывает на запеленатый в одеяло комок на диване.

Крупп – как будто какая-то его часть прислушивается к их разговору, несмотря на то что сам он спит, – бормочет и замирает.

– Мой отец после смерти нашей матери стал далеко не самым лучшим родителем, – начинает Ларк. – Я имею в виду, возможно, он и раньше был таким же, но я был тогда ребенком и совершенно этого не помню. Когда я говорю «далеко не лучшим», я говорю это из вежливости. Со мной он вел себя просто неприятно. С Бетси – все было иначе. Похоже, она заставляла его чувствовать себя некомфортно. Выводила из себя. Наш отец – крепкий мужик, плотник, который стал прорабом. Большой Том Ларкин, который делал все возможное, чтобы никогда не оставаться в одной комнате с собственной дочерью. У Бетси раньше иногда бывали припадки. Она могла отключиться на целую неделю, болтать всякую чушь, разрисовывывать страницы книг пальцами, переставлять мебель. А отец просто уходил из дома, шел к приятелю, возможно, снимал номер в отеле рядом с местом работы, я не знаю. Как будто он надеялся, что она просто умрет и на этом все закончится. – Ларк замолкает, смотрит на книгу у себя на коленях. – Я пытаюсь поставить себя на его место. Я раз за разом пытался оправдать его. Отец-одиночка, парень старой закалки с двумя малолетними придурками. Может быть, если бы Бетси была первой девчонкой в школе, а я пошел по его стопам в профессии, он смог бы найти в себе силы хотя бы играть роль отца. Если бы мы просто тоже отыгрывали свои роли. Но мы этого не делали.

– Мой отец был нарциссом, – откликается Аша.

– Я не знаю, что из себя представлял Большой Том, – качает головой Ларк. – Это сложно объяснить. Он не был жестоким.

– Я бы сказала, что пренебрежение – само по себе форма жестокого обращения.

– Я никогда не думал об этом с такой точки зрения. Я знаю людей, которые пережили ужасное дерьмо. У нас такого не было. Он никогда нас не бил, никогда не напивался и не кричал на нас. Насколько я смог понять, он просто сдался. Выгорел. Даже не удосуживался потратить пять минут, чтобы попытаться понять, что с нами происходит. Просто делал то, что должен был делать, чтобы мы остались живы. Но, я думаю, если бы мы по какой-то независящей от него причине умерли – заметь, это лишь предположение, как если бы существовали какие-то идеальные обстоятельства, при которых нас могли бы найти мертвыми в результате несчастного случая, а он мог бы быть на сто процентов невиновен, чисто юридически, – он бы нашел в этом некоторое удовлетворение. Такой милый подарочек. Ну, или если не удовлетворение, то он хотя бы просто пожал плечами. Я часто представлял, как нас с Бетси нашли мертвыми, и вот он идет на следующий день после этого на работу, и все люди – все эти строители, электрики и сварщики – хлопают его по спине и осторожно сочувствуют, уважительно вздыхая, что он пришел на работу, типа: «Вот как он справляется, Большой Том Ларкин». Верят, что снаружи он хранит стойкость, пытаясь скрыть свое эмоциональное смятение. Пытается жить дальше, сукин сын. «Дайте ему вздохнуть спокойно!» Но что бы они точно не заметили – просто потому, что у него всегда был такой образ, – так это то, что на самом деле он бы ничего не почувствовал. Он пошел бы на работу после нашей возможной смерти не для того, чтобы не сойти с ума дома, не заглядывать в наши спальни и не рыдать, он пошел бы на работу, потому что сегодня рабочий день и ему надо туда идти.

– А если ты к нему напрямую обращался, что он делал? – спрашивает Аша.

– Представь, что кто-то притворяется, что смотрит на тебя, но на самом деле его взгляд проходит как бы сквозь тебя, за твое плечо… – Ларк смотрит немного в сторону, позволяет глазам расслабиться, так что одна из картин Бетси становится размытой, – и тогда я могу кивнуть, когда это уместно, а когда мне надо сказать что-то минимальное, чтобы это считалось человеческой реакцией, мой рот чуть шевельнется. Иногда он вообще ничего не говорил, и тогда мы просто научились вообще не начинать с ним разговаривать. – Он качает головой. – Представь, что смотришь на стены больше и чаще, чем на собственных детей. Иногда мне хотелось, чтобы он просто меня ударил, понимаешь? По крайней мере, тогда я бы знал, что сейчас происходит.

Аша сверлит его темными глазами:

– А как насчет всех тех житейских мелочей, с которыми приходится иметь дело, когда у тебя есть дети? Ну, предположим, сын упал и ободрал колени.

Ларк пожимает плечами:

– Я всегда знал, где были пластыри.

– Болезни?

– Я сам понял, что делать. Каждый раз, когда у Бетси поднималась температура, не было такого, чтобы отец усаживал меня перед собой и говорил, что я должен о ней позаботиться, потому что ему нужно уехать. Нет, его просто не было рядом, поэтому я ездил на велосипеде в магазин, покупал куриный суп и пытался заставить ее поесть, потом укладывал ее в кровать, когда ей хотелось побродить по дому, измазав пальцы краской, и не спал всю ночь, разговаривая с ней, когда она несла какую-то чушь о лошадях и коровах.

Взгляд Аши скользит по стенам и останавливается на картинах Бетси.

– Она рисовала это ребенком, – говорит Ларк. – Точнее, это было примерно в то же время, когда я встретил тебя в Ист-Виллидж. Я сбежал сразу после средней школы, когда Бетси было пятнадцать, а мне восемнадцать.

– Почти двадцать лет назад, – чуть слышно шепчет она.

– Я не мог дождаться, когда вырвусь отсюда, к чертовой матери, – говорит Ларк. – Я довольно предвзято думал о городе. Сказал себе, что с ней все будет в порядке. Он ведь не применял к ней физического насилия или чего-то в этом роде, верно? Я объяснял себе это миллионом разных способов, в основном потому, что иначе поступить не мог. Это не было мучительным решением. Я просто ушел. – Он замолкает. – Я оставил ее здесь одну. С ним. И я не возвращался целых три года, потому что был эгоистичным куском дерьма, и…

– Ларк…

– Я боялся, Аша. Я знаю, это звучит наивно и неубедительно, но когда я впервые попал в город, для меня это было волшебное время. Копался в мусоре днем, работал всю ночь, два года жил в этом дерьмовом притоне в Бушуике, где воняло, как будто случилась протечка газа. А потом мы вдруг продали мою первую работу за такие деньги, которые я в жизни никогда не видел. Я был поглощен своими делами. И я боялся, что если вернусь сюда, это разрушит царящее вокруг волшебство и я снова окажусь с ним в этом странном кошмарном мирке. Человек, которым я стал в городе, был бы просто уничтожен человеком, которым я был до этого. Все бы просто исчезло. Под всем я понимаю свою работу, имя, которое я себе создал, окружающий меня мир. Тебя. Все бы. Просто. Исчезло.

– Знаешь, – говорит Аша, – у де Лауррентиссов все еще хранится та твоя работа. «На грани срыва». А они известные спекулянты, так что то, что она до сих пор там стоит, многого стоит. И я всегда знала, сколь ты ценен. – Она качает головой. – Прости. Продолжай.

– В день, когда мне исполнился двадцать один год, я проснулся незадолго до утра у кого-то на чердаке. Мое сердце бешено колотилось. На улице шел дождь – мост Куинсборо за окном казался смазанным и постапокалиптическим. Каким-то мостом Фрэнсиса Бэкона. А еще я не помнил, что делал прошлой ночью…

– Таблетки, – авторитетно заявляет Аша.

– Ну да, но я имею в виду, что не помню, какие именно. Все, что я знал, что мне нужно было вернуться в Бушуик. Когда я ехал в такси, уже взошло солнце – после той распродажи я начал пользоваться такси, – и когда я вернулся домой, то увидел, что у меня куча пропущенных звонков от Круппа. У меня было дикое похмелье, и потому я ничего не понял из этих сообщений, но позже узнал, что он был пьян в стельку и просто что-то бессвязно лепетал. Так что я перезвонил ему, и вот тогда я узнал нечто новое… Мы с Бетси не разговаривали уже целую вечность, а в городе все происходило одно за другим, так что толком я ничего не знаю. Как я уже сказал, я был слегка не в сети. Первые несколько месяцев Крупп навещал ее каждые несколько недель, покупал продукты, помогал. Потом это прекратилось, и он просто приходил к ним, чтобы убедиться, что они оба все еще живы. Он проведывал их каждые пару недель, проверяя, что ничего сумасшедшего не происходит. Меня вполне устраивал статус-кво, Крупп упоминал, что с ними все в порядке, что Бетси заперта в доме, но точно жива, и все такое. Я понимаю, это звучит бессердечно, но ты ведь помнишь все то бешенство, что царило вокруг нас в те дни. Казалось, что здесь идет совсем другая жизнь. Я едва мог ее вспомнить, порой мне казалось, что ее прожил кто-то совсем другой. Для меня это просто Пропавший год… Короче, так продолжалось несколько лет, до того звонка в мой день рождения. Крупп рассказывает мне, что Бетси ночью впервые за три года отважилась выйти из дома в город. Взяла кучу красок и кистей и отправилась на западную окраину Мейн-стрит, туда, где расположены исторические здания. Типография, здание суда. Таблички «Здесь ночевал Вашингтон» и тому подобное дореволюционное туристическое дерьмо, исторические вехи. И вот прямо сейчас она начинает рисовать мурал на стене старой голландской реформатской церкви. На здании, которому три с лишним сотни лет. Она просто начинает красить его как забор, даже не переодев свои чертовы пижамные штаны и толстовку… Сначала никто ничего не заметил, потому что была середина ночи. То есть она несколько часов непрерывно работала, и, когда наступил рассвет, мурал уже был довольно большим. Город начал просыпаться, заниматься своими делами. Ты никогда не жила в провинции, но представь, как неприятно было местным жителям, привыкшим, что дни текут своей чередой, начать свой день с того, чтобы выйти на улицу и увидеть, как Бетси Ларкин портит стену городской достопримечательности огромной импрессионистской картиной, изображающей лицо Большого Тома.

– Невероятно. – Аша подкрашивает губы блеском из золотого тюбика. – Ты довольно подробно описал психологическую подоплеку.

– Короче, как бы то ни было, Крупп совершенно взбесился и орал мне, что я немедленно должен притащить сюда свою задницу, просто запрыгнуть в такси и сказать водителю, чтобы двигался по шоссе восемьдесят семь, и даже не пытался попасть на поезд, потому что мурал и вандализм над историческим зданием – это полбеды. Я спрашиваю, а в чем же вторая половина? Он говорит, ты просто должен это увидеть. Я говорю, почему никто не остановит ее? Он говорит, ты просто должен сейчас же приехать сюда. В общем, я мчусь обратно на север штата настолько быстро, как только могу, – и это реально была самая дорогая поездка на такси в моей жизни: из Бушуика прямиком в голландскую реформатскую церковь в Уоффорд-Фоллс. Я прибываю сюда, уже полдень, а она все еще занята тем же. Лихорадочно рисует, как одержимая. И все дело было в том, что сходство с ним, с нашим отцом на ее портрете, было невероятным. Он просто смотрит со стены церкви – куда-то мимо меня, на что-то невидимое, как делал всегда. Это было потрясающе… В те дни я как губка напитывался искусством. Не то чтобы я ходил в колледж, чтобы обучиться всему этому дерьму, нет. Я просто посещал Метрополитен, Музей современного искусства, музей Уитни, и всякие галереи, и какие-то андеграудные заведения, где в одной комнате проводились хардкорные шоу, а в другой стояли предметы искусства. Я просто все впитывал. Мне было все равно, на что пялиться: на старых мастеров или разглядывать подделки граффити Баскии в душном подвале в Восточном Уильямсберге.

Аша потягивается и вновь скрещивает ноги, кладет руки на колени.

– Ты видел много произведений искусства, вот в чем суть.

Ларк кладет книгу Хоппера на пол и наклоняется вперед, упираясь взглядом в расширенные зрачки Аши. Он словно заклинает ее.

– Но я не видел ничего подобного. И дело было не только в том, что я никогда не видел ничего подобного, скорее можно сказать, что я никогда ничего подобного не чувствовал. Мне очень трудно передать словами, что она смогла донести до меня своим муралом, но я почувствовал все, через что она прошла за последние несколько лет, находясь наедине с ним в доме. Гипнотическое безразличие. Меня как будто отфильтровали через его глаза, и я видел лишь пустоту. Бетси каким-то образом дала мне возможность заглянуть к нему в голову – как будто она столь эффективно включила всю возможную эмпатию, что я увидел мир так же, как он. И то, как он смотрел на вещи, заставило меня почувствовать, что я просто ничто, и весь мир ничто, и нет никакого смысла ни в чем, и на любую попытку любить и ненавидеть можно ответить простым пожатием плечами… Это была какая-то патология, и это было так печально. У меня никогда не было мыслей о самоубийстве, но в тот момент, когда я стоял там, на тротуаре, меня захлестнула мысль, что, наверное, стоит покончить со своей жизнью. И за этим последовала мысль, что, возможно, это слишком хлопотно и что проще просто продолжить жить. Так что, пока я безостановочно работал в городе и, встретив тебя, начал продавать скульптуры, Бетси просто впитывала ужасную пустоту моего отца.

За пределами дома совершенно темно. С того места, где он сидит, часовые из проволоки и древесины практически не видны. Аша, гораздо более терпеливая и уступчивая, чем он привык ее видеть, кивает, подсказывая, что он может продолжать.

Ларк сглатывает. Сердце бешено колотится.

– Даже рассказывая тебе все это сейчас, я чувствую ту нахлестывающую на меня волну страха. На что, должно быть, похожа такая жизнь, как у него. Цвет, насыщенность, громкость всего в жизни выкручены на минимум.

– И вот ты стоишь там, около церкви… – подсказывает ему Аша.

– Верно, и вот тогда я вижу то, что Крупп просто не смог описать по телефону. Кажется, будто половина этого проклятого города выплеснулась на церковный двор и захлестнула все тротуары, дороги. Здесь стоят целые семьи. На улицах собралось несколько сотен человек. Сначала я подумал, что это какое-то безумие, все пришли, но никто ничего не делает, чтобы помешать ей портить эту истинную жемчужину архитектуры. А потом я понял, что они все в трансе. Они очарованы картиной. Загипнотизированы. Одержимы ею. Парализованы тем, что она создает прямо у них на глазах. Я начинаю чувствовать запах – люди усыкаются и усераются, потому что они часами простояли там, просто пялясь на стену. – Он думает об Эдди-Старьевщике. – Там стояла целая толпа маленьких детей на велосипедах, и все они были совершенно ошарашены и не в себе. Старики качались из стороны в сторону. Кто-то тихо стонал. Кто-то плакал.

– И что ты тогда делал?

– Я ни хрена не делал, – отвечает Ларк. – Я просто не мог. Я начал пробираться вперед через толпу, чтобы успокоить ее или оттащить в сторону, если это потребуется, но в этот момент я перестал дышать. Я не имею в виду, что у меня перехватило дыхание или сердце пропустило удар. В том, что тогда произошло, не было ничего метафорического. То, что делало мое тело для поддержания меня – потребление кислорода и все такое, – просто оказалось на паузе. Мурал как будто выключил меня. Дальше – все как в тумане. Я помню, как лицо отца обрело форму, и даже нашел какую-то красоту во всем том, что делала Бетси, я словно видел каждый мазок ее кисти, в каком-то легком дурмане, как во сне, воспринимал ее как странную ленту, что вилась передо мной в воздухе, и я все гнался за ней, но лента всегда была вне досягаемости. Так что все это время я просто стоял, как все остальные. Но мой разум лихорадочно работал. Это не был какой-то сонный транс. Нет, все было очень ярко, активно. В мгновение ока пролетали годы. Мой мозг взбудоражился настолько, что казалось, я чувствовал, как его разминают деревянной ложкой. Я помню, что по крайней мере наполовину осознавал, что нахожусь во власти глубокой и неукротимой энергии. Затем вдруг начал нарастать жар. Лента, за которой я гнался, вспыхнула, как бенгальский огонь. Я очнулся, как и все остальные, и обнаружил, что стоит ночь. И вся церковь в огне. Я видел, как горел мурал и как обвалилась крыша – и никто не пришел ее тушить. Позже я узнал, что придурок Хэнк – это местный шериф…

– Ну разумеется, он придурок.

– …сумел убедить несколько человек поджечь церковь изнутри.

– Звучит радикально.

Ларк пожимает плечами.

– Я их не виню. Ситуация была беспрецендентна, так что им оставалось делать? Подозреваю, что следующим шагом было бы просто застрелить Бетси, поэтому я им очень благодарен, что до этого не дошло.

Аша обдумывает его слова.

– В общем, когда огонь охватил стену и мурал на ней, все пришли в себя и явно собрались оттуда сбежать, я схватил Бетси и повел ее домой. Сестра была не в лучшем состоянии. Она давно не мылась. Она дико отощала. Одежда и кожа были перепачканы краской. Она была столь слаба и истощена, что едва могла стоять. Казалось, будто она сосредоточила всю свою энергию на создании этого мурала, а потом от нее осталась одна лишь кожура. Я попытался поговорить с ней, спросить, какого хрена только что произошло и как она вообще это сделала, но это было все равно что разговаривать с каким-нибудь Маугли. Как будто она одичала. Я имею в виду, она по-прежнему была моей сестрой, но при этом она была на миллион ступеней дальше от человека, которого я оставил тремя годами раньше… Когда мы добрались до дома, отец смотрел местные новости и ел кукурузные хлопья. Когда я вошел, он повернулся ко мне, и выражение его лица не изменилось. Совсем. Имей в виду, я тогда уже три года его не видел. У него на подбородке застыла маленькая капелька молока, и я все смотрел, как она стекает ему на рубашку. В этом доме у нас с Бетси были детские комнаты наверху, а отец спал на первом этаже. Я повел сестру наверх, и в ту секунду, когда мы поднялись, понял, что что-то действительно, действительно не так. Первый этаж совершенно не изменился за время моего отсутствия, но на втором этаже вокруг валялось все то, с помощью чего Бетси надеялась справиться со своим одиночеством. Холст и картон, дерево и кирпичи. На журнальном столике – страницы, вырванные из книг. А еще там дико воняло гнилыми фруктами. То есть отец все эти годы не утруждался даже просто зайти сюда… Я не знаю, как долго она сама заботилась о себе, но она явно не справлялась. Отец и сестра просто между собой не общались. Я не мог в это поверить. Они жили в одном доме, вместе – понимаешь? – но при этом жили настолько раздельно, что она наверху страдала от какой-то безумной метаморфозы, а он сидел внизу, в гостиной, и ел кукурузные хлопья! Короче, я увез ее оттуда ко всем чертям и купил все это… – он обводит рукой кругом, – на те деньги, что остались от продажи «Цитадели».

Аша приподнимает бровь.

– Этих денег хватило на дом?

– И даже на ремонт этого домишки в лесу на окраине Уоффорд-Фоллза. Если говорить вкратце…

– Для этого слишком поздно, – сообщает Крупп из-под одеяла.

– …я был у нее в долгу. Я сбежал, а она оставалась здесь, в этом аду, а моему отцу было наплевать. Может, он тоже просто заблудился. Так что я решил, что не уеду отсюда. Здесь она может безопасно работать. Я слежу за тем, чтобы она ела и спала. Чтобы она могла хоть с кем-то контактировать. Мы живем довольно неплохо. Нас это устраивает. – Он качает головой. – Устраивало. До вчерашнего дня.

– И все эти дни она занимается… – подталкивает его к продолжению Аша.

– …сплошными подделками, – говорит Ларк. – Это единственный способ сохранить ее, э-э, дар в каких-то границах. Строгая имитация. Просто совершенная. До настоящей одержимости, в которую невозможно поверить. Это талант – в котором я не понимаю и четверти, – сфокусированный до лазерного луча. И при этом – определенные границы. Существование внутри гребаного забора. И тем не менее во всем ее творчестве всегда есть крошечный кусочек настоящей Бетси, который проскальзывает сам собой. Искажение. Но все остальное – сдерживается.

Крупп садится на диване и трет ввалившиеся глаза. На его щеке виден красный отпечаток от скомканного одеяла. На горле налились синие пятна – в двух местах, там, где Мародер сдавил сильней всего, они и вовсе окрасились в сливовый цвет.

– Всем доброе утро. Аша, привет. Спасибо, что пришла без предупреждения. Приятно, наконец, познакомиться с тобой. У тебя симпатичная прическа. Весьма… э… своеобразная. – Он поворачивается к Ларку: – Я нашел ее номер у тебя в телефоне, если тебе интересно. – Он вытаскивает руку из-под одеяла: в кулаке зажат телефон Ларка.

Аша, разглаживая невидимую складку на юбке, переводит взгляд с Ларка на Круппа.

– Хорошо, – говорит она. – Теперь, когда я здесь, думаю, пришло время перейти к самому главному. Бетси похищена. Тебе дали задание. Вполне понятно, что вы действовали так, как будто последнее является ключом к первому.

– У меня нет выбора, Аша.

– Но у тебя есть варианты.

– Вот поэтому я тебе и позвонил. – Крупп явно гордится собой. – Ты можешь посмотреть со стороны. Деревенские мышки объединят усилия с городскими крысами. И наша стая будет неудержима! Извините. Продолжай. Кстати, милый халатик, Ларк.

– Я должен закончить скульптуру. – Ларк встает. – Вы можете мне помогать или нет, но это действительно единственный способ спасти Бетси.

Может быть, Аша и права насчет вариантов, но сейчас он знает лишь одно: «Бессонница» уже высится на скале, ожидая, когда к ней присоединится «Червь, пожирающий плоть Дохлого Пса», – и Ларк доведет дело до конца.

В животе странное покалывание, и оно не имеет ничего общего с пропажей Бетси.

– У тебя телефон разрывается, – говорит Крупп, перебрасывая Ларку мобильник.

– У меня тоже, – говорит Аша, доставая свой телефон из сумочки. – Боже мой!..

Она поворачивает мобильник так, чтобы Ларк и Крупп увидели изображение на экране. Ларк одновременно открывает сообщение, пришедшее с незнакомого номера. Крупп вытаскивает из складок одеяла собственный телефон.

– Черт, – тихо произносит он.

Все трое получили пару одинаковых фотографий. На первой – крупным планом лицо Бетси. Из-за края изображения к ней приближается изогнутый нож с перламутровой ручкой.

На втором фото кончик ножа протыкает кожу на шее Бетси, пуская струйку крови, струящейся по коже, как недавно зародившийся водопад, и в то же время слишком темной – в тюрьме Бетси нет света.