В предрассветный час Хребет – средоточие странных воспоминаний. Вот Ларку и Круппу шестнадцать, середина лета, и они вместе с молодежью, теми, кто постарше, и прочими городскими обывателями двадцати лет с небольшим, распивают пиво на вечеринке. Вокруг царит освещенный кострами хаос, Крупп теряет свой шлепанец, а раздевшийся до пояса ухмыляющийся Ларк впервые в жизни залпом пьет бутылку пива.

Вот Ларку семнадцать. И он, такой же мартовской ночью, как эта, паркуется на автомобиле высоко в горах, спрятавшись меж сосен, а рядом с ним – Кара МакГи, которая впоследствии станет одним из создателей приложения для знакомств, потом будет выгнана из компании советом директоров, создаст новое, выведет наличные и уйдет на пенсию в тридцать четыре года, осев в поместье в Напе, где ныне над задним входом возвышается одна из созданных Ларком статуй из проволоки и дерева – он нахально назвал эту скульптуру «Поцелуй»: Кара никогда не признавала, что это какая-то шутка для своих, но щедро ее оплатила.

И вот два десятилетия спустя Ларк и Крупп вытаскивают из кузова пикапа последний предмет, спускаются по вытоптанной за долгие годы ногами множества подростков грунтовой тропке и выходят на поляну у края обрыва. Рассвет еще не занялся, но звезды на ночном небе уже гаснут.

– Могу я спросить тебя кое о чем? – Крупп изо всех сил напрягается, пытаясь удержать свой край раковины, на фарфоре все еще видны прилипшие куски пастельного гипсокартона. Приятели наконец выходят из зарослей вечнозеленых растений. Рассвет обещает быть ясным, – думает Ларк. Они ставят раковину на край кучи похищенного металлолома.

– Тебе не обязательно спрашивать, можешь ли ты меня о чем-то спросить, – говорит Ларк. – Можешь просто спросить, и все. – Он вытирает ладони о пуховую куртку.

– Ты действительно собирался зарезать Мародера? – хрипит Крупп.

Ларк бы предпочел, чтобы тот помолчал: приятеля безумно жалко – видно, что каждое слово, вырываясь из поврежденного горла, причиняет дикую боль. И еще неизвестно, что там у него с грудиной – сила удара, когда Крупп упал на землю, была по меньшей мере в триста фунтов.

Ларк смотрит на отвесные скалы по ту сторону иссохшего ущелья.

Думает о последних минутах ван Лимана и о неподвластной времени местной шутке: в Уоффорд-Фоллсе нет водопадов.

– Я не собирался стоять там и просто смотреть, как он тебя душит, – говорит Ларк, и в наступившей тишине они оба понимают, что это не ответ.

– Я рад, что тебе не пришлось этого делать, – говорит Крупп.

– Я тоже.

На вершине утеса по ту сторону пропасти виднеется какое-то движение: у самой линии деревьев ползет неизвестная лесная тварь.

– У него очень странный член, – говорит Крупп.

– Думаю, в такой ситуации любой член смотрелся бы странно.

– Могу я спросить тебя кое о чем еще? – Свет от телефона Круппа выхватывает из темноты раскрытую Псалтирь, которую тот держит в левой руке.

– Еще раз – просто спрашивай.

– Это следующая часть скульптуры…

– «Червь, пожирающий плоть Дохлого Пса».

– Как мы будем ее делать? Я имею в виду, ограбление Мародера – это просто цветочки по сравнению с тем, что нам придется сделать для второй части.

Ларк разглядывает разбросанные по камням и по жухлой траве материалы. В душе поднимается что-то, похожее на отчаяние, – подобно приливной волне, зародившейся далеко в море и набирающей силу от эпического отката. Сейчас он чувствует, как она зарождается у него под ногами, гудит в древнем магматическом ядре под Уоффорд-Фоллсом. Он поднимает глаза к ночному небу и подумывает произнести молитву, но все же молчит. Разве ее кто-нибудь услышит?

– Не знаю, – признается он. – Давай пока разберемся с этой частью.

– Думаю, только это и остается, – говорит Крупп, жестикулируя, как музейный гид. – Скульптор уже прибыл.

Они еще раз возвращаются к пикапу, чтобы перенести то, что Ларк в спешке забрал из своей студии для работы: огнестойкие перчатки, кожаный фартук, портативный сварочный набор с тепловым пистолетом мощностью одиннадцать ампер, сухое горючее для расплавки «жира», защитные очки, различные зажимы и щипцы, молотки и гвозди, плоскогубцы, кусачки, рашпили, стамески и болгарки.

Монтировку и динамометрический ключ, потому что Ларк и сам, на хер, не знает, что делать.

Вернувшись на поляну, Ларк чувствует себя марафонцем, готовящимся к бегу по новой трассе. То, что в домашней студии стало для него второй натурой, теперь должно быть применено на новом месте. Это все равно что пытаться заснуть в незнакомой кровати у кого-нибудь в гостях – прежде, чем это получится, придется постараться.

Он спокойно приступает к работе. Крупп с фонариком следует за ним, предугадывая его движения. По негласному согласию они находят практически ровное место, у самого края обрыва: проплешину на Хребте между зазубренными позвонками скалистой местности. Ларк размещает сухое горючее на походной печи. Крупп ставит первую канистру с украденным воском поверх металлической решетки. От выложенных материалов до этой открытой «студии» около двадцати футов – этого как раз достаточно, чтобы Ларк почувствовал какую-то имитацию отточенного за множество лет процесса творения, минимизации индивидуальности каждого объекта и его прежних функций, усиливающейся по мере того, как он переносит эти предметы к точке сборки.

Он устанавливает портативную Bluetooth-колонку на плоский камень и включает Шостаковича. Что такого в этом созданном русским композитором диссонансе? Отчего его при этих звуках посещает муза? Звуки вступительного largo будто бы вырываются из динамика, проворно перебрасываясь, как обреченные лемминги, через Хребет, к сухому руслу ручья, виднеющемуся далеко внизу, чтобы рассыпаться на миллион скрипичных всхлипов.

Крупп высвечивает фонариком страницы книги, и Ларк обращается к Псалтири, чтобы в последний раз взглянуть на «Бессоницу», прежде чем он освободится от книги и начнет творить на своих собственных условиях. Несомненно, именно поэтому его и выбрали для выполнения этой задачи.

Если бы предполагалось, что «Безмолвные гимны» могли стать инструкцией для любых рук, даже Гамли мог бы собрать скульптуру. Но в этом и заключается разница между конструированием и созиданием. Ларк предпочел бы отрубить себе руки, чем начать прилюдно обсуждать, что именно делает его настоящим творцом. Ему понадобилось целое десятилетие, чтобы начать употреблять этот термин применительно к себе, не чувствуя, как лицо горит от стыда, – но было бы до неприличия самоуничижительно отрицать, что он не один из них.

Работодатели Гамли похитили Бетси не потому, что им нужно принудить его заниматься скульптурой, а потому, что им нужен был и сам скульптор. Последнее напутствие Гамли звучало как «Создай все сам».

Ларк закрывает книгу. Каркас грядущих ужасных событий – серия несчастий и исцелений. Он представляет, как чумные доктора из Старого Света нисходят на изображение фламандского города, созданного ван Лиманом, как от костров, на которых сжигают зараженные трупы, тянется дым. Набитые травами клювы птичьих масок, что должны хоть как-то спасать от зловония. Трое врачей в мантиях, приближаясь к очередному городу, пересекают затерянную пустошь под пепельным небом: долгий утомительный путь через море покойников и людей, утративших надежду.

Под звуки Шостаковича он один за другим укладывает кирпичи, поливая их «жиром» для связки. Он, насколько может, очищает свой разум, позволяя схемам Псалтири свободно кружить где-то рядом, их присутствие не надоедливо, это структура, которая парит над процессом, не пытаясь направить его работу своей слишком тяжелой рукой восемнадцатого века.

Но вот что действительно закрадывается в его душу, так это чувство вины. Страх, что в глубине души он способен действительно войти здесь и сейчас в ритм творчества и что это очень плохо говорит о нем самом. Что он способен получать удовольствие от этой работы. И даже сейчас, работая под принуждением, стараясь спасти жизнь сестры, он не может не поддаться давлению, которое, кажется, всегда собирается у него между глазами, как будто импульс творить скапливается в лобной доле и проталкивается через кожу лба. Головокружение, похожее на то, что он чувствовал, когда в детстве катался на эскалаторе в торговом центре, наблюдая, как ползущие ступеньки поглощаются полом.

Воск застывает большими недостойными комками, просачиваясь между кирпичами, размещенными так, что в итоге нет даже намека на стену. Ларк автоматически начинает проникаться растущим ощущением застывшей во времени деконструкции – этим он воспользуется, чтобы «Бессонница» несла на себе отпечаток его творения. Этот лейтмотив хватает его челюстями и тянет вперед, застывая, как остывший воск. Концептуальная основа, предложенная ван Лиманом, использована им как трамплин: понятие причины и следствия, болезни и лекарства, вывернутые наизнанку. Молекулярная гастрономия – суп наоборот, где лапша жидкая как слизь, а куриный бульон загустел до камня.

С помощью Круппа Ларк устанавливает радиатор на кирпичный фундамент, чтобы он выглядел так, словно органично вырос из него. Затем они берут кувалды и на куски разбивают детский гробик.

Запустив сварочный пистолет и оставляя царапины на лакированном дереве, Ларк опаляет внутреннюю подушку. Он пытается, не заглядывая в книгу, вспомнить подробное описание ван Лиманом процесса творения: упоминается ли там тематическая последовательность в порядке используемых материалов? Интересно, ждет ли Ларка жестокая расплата, если он вдруг использовал неправильные элементы из захватывающих дух описаний ван Лимана. Впрочем, если бы существовала опасность, что он слишком близко примет к сердцу текст Псалтиря, Гамли бы предупредил его не заходить слишком далеко. Как бы то ни было, пути назад уже нет. С привычной небрежностью он вбивает в подушку и стенки гроба восьмидюймовые гвозди. И теперь дополненные и переделанные детали фактически вывернутого наизнанку гроба разбросаны по всему радиатору, как подарки под рождественской елкой.

На востоке по небесам разливается парабола света: все выглядит так, будто кто-то приоткрыл ночью дверцу холодильника. Ларк отвечает этой вспышке сварочным пистолетом – полосой смертельно синего жара, которая сейчас соединит каркас кровати с разобранным токарным станком – старыми, округлыми и консольными кусками стали, размягчающимися под воздействием дуговой вспышки. Деревья, растущие на Хребте, кишат голубыми сойками, малиновками и синицами – их тонкие резкие крики контрастируют со скрежещущими басами симфонии. Его тревожит сама мысль о том, что должно произойти, что ему придется приваривать к этому громоздкому каркасу мягкое, извивающееся вещество, – и он отодвигает эту мысль в сторону. Слишком многое еще предстоит сделать. Под кожаным фартуком выступил пот. Крупп подходит к краю Хребта и долго смотрит вниз. Вернувшись к Ларку, остановившись подле неоконченной «Бессонницы», он кажется задумчивым и печальным: уже достаточно рассвело, и на шее, которую он лениво потирает, отчетливо виден отпечаток массивной руки Мародера.

Ларк нажимает на спусковой крючок, и пламя исчезает. Подняв защитные очки, скульптор оценивает свое творение. Оно постепенно принимает форму чего-то, что кажется одновременно неизбежным и безумным – все, как и требует настроение Псалтири и сумасшедших заявлений ван Лимана.

Крупп листает Псалтирь, читая его строки при свете утра:

– «Не бойтесь выставлять позорное на всеобщее обозрение. С робостью в душе этот безмолвный гимн не выполнит своего предназначения». – Крупп рассматривает незавершенную скульптуру. – Я определенно не сказал бы, что тут есть какая-то робость.

Ларк понимает, что не способен издать ни звука. Он уже отбросил всякий стыд и полностью захвачен процессом творения. Он подходит к пишущей машинке с динамометрическим ключом, и вскоре у его ног валяются рычаги. Крупп расплавляет еще несколько свечей, и Ларк втыкает рычаги в воск, налитый в раковину. Присоединив раковину к радиатору и к каркасу кровати с помощью принесенных из дома жестких полосок кожи, он обматывает проволоку вокруг тисков, создавая из нее подобие тернового венеца. Он как раз созерцает сковороду и огнетушитель, когда в небе вдруг слышится гул. Ларк и Крупп поворачиваются как раз вовремя, чтобы увидеть, как над линией деревьев поднимается изящный маленький беспилотник. Когда он падает вниз, а затем вновь замирает, чтоб рассмотреть статую, его четыре ротора кажутся размытым пятном.

Ларк думает о наблюдающих за его продвижением зрителях, находящихся по другую сторону от камеры дрона. Дрон, бесстрастно наблюдая за ним, парит как плавающий глаз, и в каждом его движении чувствуется чистое осознание, что именно за этим он и прилетел. Это продолжение сводящего с ума делового спокойствия Гамли, напоминающее ему, что он играет определенную роль в обмене.

Он еще ни разу не работал так, чтобы ему заглядывали через плечо. Даже Бетси, которая заходила к нему в студию и выходила из нее, делала это так безмятежно, что казалось, будто она просто ищет потерявшийся мастихин.

Ларк поднимает огнетушитель и подумывает, не запустить ли им в беспилотник, но вместо этого просто показывает зависшей камере средний палец. Крупп – что очень приятно – следует его примеру. Они стоят так несколько мгновений, добрых десять секунд посылая зрителям сообщение «пошли вы на хуй», а затем Ларк поворачивается обратно к «Бессоннице». Сейчас ему надо повторно войти в нужное настроение, восстановить состояние потока. Его, конечно, и раньше отрывали от работы. И каждый раз он боится, что от этого в творении появится некий шов – очевидная демаркационная линия в работе, нарушение техники, которое сведет все произведение к чему-то посредственному. Этот страх сохраняется, несмотря на сотни готовых изделий, в которых нет ни малейшего намека, что в какой-то момент в дверь постучался разносчик пиццы или Ларк попросту остановился, устав смотреть на свою работу.

Это могла понять только Бетси.

Он подавляет всплеск гнева. Затем снимает защитные очки и начинает присоединять огнетушитель к радиатору простым краевым швом, чтобы тот выступал вперед как пушка. «Бессонница» приобретает слегка воинственный вид, обретает некое воинственное качество, которое, как ни странно, вполне ему подходит. Усталый разум Ларка связывает это с Шостаковичем и жестокостью Восточного фронта.

Сейчас уже играет новый струнный квартет, исполняется какой-то опус позднего периода, наполненный переливами грустного альта, делающими мелодию похожей на поминальную. Утренний свет заостряет края скульптуры. Ларку кажется, что он уже сам определяет внешний облик статуи. Он почти забыл схемы в Псалтири. Сама книга кажется ему всего лишь плодом полузабытого сна.

Он ошеломлен, обнаружив, что уже присоединил к статуе чугунную сковороду, умудрившись каким-то образом изменить ее внешний облик.

– Крупп, помнишь, когда я сделал это? – Он указывает на ручку сковороды, торчащую между фрагментами детского гроба, словно заключенную в затвердевший воск из красного обета. Крупп не отвечает, Ларк поворачивается к нему – и обнаруживает что приятель спит у подветренной стороны Хребта, там, где он загибается внутрь, как хаф-пайп[17]. Колени прижаты к впалой груди, губа отвисла, тонкая струйка слюны застыла на коже и одежде.

Ларк снимает кожаный фартук и набрасывает его на Круппа. Тот шевелится и что-то бормочет во сне. Нитка слюны обрывается и падает вниз.

Ларк отступает к завалам материала. Теперь там остался всего один предмет – инкрустированный костью нож, который он приставил к горлу Мародера. Сняв термостойкие перчатки, Ларк берет клинок. Бросив взгляд на зависший беспилотник и быстро, абсурдно прикинув, каковы шансы, что он сможет поразить его этим ножом, он обходит вокруг «Бессонницы», оценивая при свете дня свое творение. Он напоминает себе, что скульптура еще не закончена – стоит вспомнить «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса», и к горлу подкатывает тошнота. Все это будет позже, но сейчас уже есть предварительное чувство выполненного долга.

Это не совсем удовлетворение. Даже в эту минуту, когда он окидывает взглядом творение, его внутренний критик выискивает недостатки. Но он готов признать, что к этой работе Ларк чувствует вполне доброжелательное отношение. Пожелай он сейчас использовать тон редакционной коллегии «Арт-форума», и он бы начал описывать статую с точки зрения исходящей от нее энергии. Панковская, или, по крайней мере, постпанковская. Сквозь небрежную атмосферу скульптуры прорывается строгость композиции. Захватывающее построение мира, логика мечты, внутренний язык.

Он качает головой. Можно придумать что угодно. Сейчас оно все выглядит чертовски праведно, особенно на этом заброшенном утесе. Это ощущение балансирования на грани, джаз-фьюжн-группа, играющая в семь четвертей, где музыка вот-вот развалится на части – и лишь барабанщик способен собрать ее воедино. Может быть, – думает он, – ван Лиман действительно на что-то натолкнулся. Может быть, в конце концов, все это не такое уж безумие. Твое здоровье, старый фламандский ублюдок.

Он крадется вокруг скульптуры, примеривая на себя роль осторожного воина, выстраивая финты и уколы в архитектуру общей внешности, словно пытаясь замаскировать тот момент, когда он будет готов нанести удар. Он смотрит на беспилотник. Он хочет, чтобы Гамли увидел это. Вот! Там, где каркас кровати встречается с радиатором у обломка детского гроба. Он погружает лезвие в глубину скульптуры. Раздается скрежет металла о металл, от боли немеет запястье, и он разжимает ладонь. Рукоять клинка блестит в утреннем свете. Попавший в цель клинок дрожит и застывает неподвижно.

«Бессонница» завершена.

Беспилотник спускается от линии деревьев и скользит над скульптурой. Ларк ожидает, что он будет качаться из стороны в сторону, разглядывая работу, но тот продолжает свой полет. Ларк поворачивается, чтобы проследить за его траекторией, и видит, как дрон взлетает над краем утеса, с жужжанием перелетает через пропасть, направляясь к отвесным гранитным скалам. Только что взошедшее солнце бьет в глаза. Но за мгновение до того, как Ларк отворачивается, в верхней части затертого эрозией канала вспыхивают яркие калейдоскопические пиксели. Ларк прикрывает глаза, не в силах рассмотреть крошечную точку посреди этого яркого блеска.

– Крупп! – окликает он. – Проснись!

Но Крупп не шевелится, а Ларк все смотрит горящими глазами на зарю нового дня, и «Бессоница» поселяется позади него. Свет пожирает дрона, и Ларк задается вопросом, является ли увиденное игрой его разума или все на самом деле так и есть…