B три часа ночи в кузове пикапа лежат материалы для «Бессонницы»: элементы первого безмолвного гимна. Для нечистых – раковина. Для одиноких – стопка наполовину сгоревших свечей (воск – единственное, что они смогли достать более ли менее похожее на твердый жир). Для неспящих – каркас кровати. Для больных лихорадкой – плотницкие тиски (на схеме в книге изображен какой-то средневековый зажим). Для изгнанных – кирпичи фундамента. Для изголодавшихся – чугунная сковорода. Для больных чумой – брезент (достаточно похож на саван). Для праздных – токарный станок. Для немых – пишущая машинка. Для замерзших – радиатор. Для горящих – огнетушитель. Для мертвых – гроб.

В предрассветные часы в сознании Ларка обретает форму организующий принцип. Неясности текста Псалтири начинают проясняться, выстраиваться в своего рода подсознательный каркас. Скульптор вспоминает вермееровский* период творчества Бетси: по всему получалось, что люди в те времена, когда творил этот художник, жили в темных облаках постоянной меланхолии – и тени понимания постепенно сгущаются в его голове, подобно светотени на полях голландских мастеров.

«Бессонница» – это базис сложной скульптуры, основа, составленная из подобранных предметов, точно уложенных за бессонную ночь. Она создается как средство от любой болезни, способной поразить человека. Противовес всему. Одновременно причина и следствие, бросающие вызов художественным принципам, по которым он научился жить, – тем самым, что гласят, что нет однозначной связи между материалами и тем, что они вызывают. Объекты не служат определенной цели – потому что именно эта дидактическая интенциональность и делает большинство других скульптур, которые он когда-либо видел, такими пресными. И все же за этим вызовом скрывается своего рода захватывающий дух эксперимент, оформленный в квазирелигиозную догму, которую можно связать с Алистером Кроули и ему подобными. Все эти оккультисты знают толк в брендах не больше медийных инфлюэнсеров, да и циничны настолько же.

Он прислоняется к двери лифта, жалея, что не захватил с собой бутылку воды. Крупп, весь в поту, в рубашке, прилипшей к телу несмотря на холод, затягивается сигаретой. Ларк позволяет чувству тупого удовлетворения захлестнуть душу. Все это казалось таким невозможным, когда он сидел в кабинете с Гамли, под пристальным взглядом ониксового сокола. И вот двенадцать часов спустя у него собрано сырье для первого этапа этого абсурдного путешествия.

Он кладет книгу на край и освещает страницы телефоном. Какой-то одинокий кот слышит завывание улья и присоединяется к нему, разбрасывая вопли до небес. Крупп бесшумно выдыхает дым.

Ларк переходит к самому концу главы о «Бессоннице». Инструкции по сборке достаточно расплывчаты, чтобы допустить художественную вольность. Позволить, так сказать, оставить создателю свою подпись. Будь это не так, и работодатели Гамли могли нанять на эту работу практически любого.

Он переворачивает страницу.

– Черт…

– Проблема?

– Не совсем, просто есть кое-что, чего я раньше не замечал. Ты видел эту маленькую карту?

Крупп подходит к нему и склоняется над книгой:

– Подожди, это?..

– По-моему, похоже на Хребет.

– То есть мы должны собрать эту штуку именно там?

– Думаю, да.

Еще в детстве Ларк и Бетси слышали перешептывания о Хребте – поговаривали, что копы специально обходили это место стороной, оставив его для тусовок буйным подросткам, превратив в своеобразный клапан для выпуска пара. Молчаливое соглашение, достигнутое с придурком Хэнком: ограничьтесь этим пустырем, не убивайте друг друга, не роняйте никого в ущелье, и ваши вписки никто не тронет.

Когда для развлечений на улице становится слишком холодно, Хребет превращается в Место для Сосания. Те места, которые старшее поколение называло Переулком Влюбленных, нынешние детки, вероятно, называют Аллеей для Траханья. Как минимум одно убийство здесь произошло в 70-х годах. В остальном все как обычно: запотевшие окна машины, невзначай расстегнутая одежда, дребезжащее эхо автомобильного радио плывет по ущелью, отражаясь от высохших водопадов.

В темноте Ларк чувствует, как Крупп сверлит его глазами. Взгляд острый, немигающий. Как будто приятель ждет, что Ларка внезапно настигнет божественное озарение.

Наконец, Крупп закипает:

– Ну все ведь просто складывается. Именно там и повесили Мариуса ван Лимана.

– Я рад, что хотя бы для одного из нас это обрело какой-то смысл.

– Это как… – он щелкает пальцами, подбирая слова, – поэтическая справедливость.

– Да, но он написал эту книгу задолго до того, как его повесили.

– О да.

– Так что, возможно, его повешение было поэтической справедливостью наоборот.

– Поэтическая справедливость, ставшая таковой для добрых христиан, а не в отместку им.

– Может быть, и так.

Ларк устало пересматривает свои планы на грядущие утренние часы. Он ожидал, что вернется домой, разгрузит пикап и в своей студии скомпилирует весь этот материал как полагается. Доза комфорта, место, где он мог бы спокойно и полностью погрузиться в создание статуи – в конце концов, от того, достойно ли он выполнит работу, зависит жизнь Бетси. Но, согласно книге, скульптуру полагается создавать в другом месте.

– Мне нужен еще кофе, – говорит Ларк, выключая свет и закрывая книгу. Хор диких кошек достигает неведомого пика, allegro molto. Яркая вишневая точка сигареты поднимается к усталому лицу Круппа.

– Осталось найти еще один предмет, и мы, на хер, отсюда убираемся, – выпустив дым, говорит Крупп, проверяя на телефоне приложение для заметок: – Для отчаявшихся, то, что отпускает. Я думаю, речь идет о самоубийстве. В книге была картинка, на которой нарисован японский меч. Возможно, имеется в виду что-то вроде сэппуку.

– Я скажу тебе одну важную вещь: у Мародера нет недостатка в мечах, хотя это и звучит безумно. Палатка четырнадцать.

Крупп выбрасывает окурок, затаптывает его.

– Вперед.

В тот момент, как они пересекают порог лагеря и проходят по дорожке между палатками один и два, что-то меняется. Ларк списывает это на то, что ему срочно нужно свежее кофейное вливание. Они поворачивают направо. Ларк мельком видит во внутреннем кольце низко опущенных тентов украшенное остроконечной крышей жилище Мародера – разрушенный и укрепленный металлоломом фермерский дом начала двадцатого века. От него веет атмосферой выехавшего на отдых автомобиля Безумного Макса: дни, когда он грабил города, остались далеко позади, и теперь некогда свирепый пустынник устало созерцает сумерки.

– Проклятые коты, – сплевывает Крупп.

И внутри Ларка словно что-то щелкает: постепенно угасающая и плывущая в ночи кошачья симфония перешла в новую фазу. Ему чудится, что кости внутри тела отзываются скрежетом на каждый новый вопль. Жилище Мародера скрывается за высоким сооружением, которое и палаткой-то называть нельзя – больше оно похоже на трехэтажный фанерный куб, к которому можно попасть, пройдя через туннель. Ларк был внутри этого строения ровно один раз, зимой, когда у Мародера, благодаря лекарств, начался приступ общительности. Эти три месяца Мародер был весьма предрасположен делиться всеми аспектами своей жизни с любым из своих номинальных друзей, которых в лучшем случае можно было назвать приятелями. Внутри куба расположено помещение с климат-контролем – там нет места для влажности, холода или сырости. В центре куба – как Ларк теперь в центре личного паноптикума – находится стеклянная витрина, в которой возлежит скелет первого и давно умершего кота Мародера, Пятачка.

Давняя и легендарная традиция, свойственная для всех чудаков города: пригласить Ларка полюбоваться на ценности, хранящие частицы странных маленьких жизней.

– Эй, Крупп, как звали того старика, чью облицовку дома мы…

– Священник!

– Тссс! Не думаю, что его так звали.

– Придурок, это мы называли его священником. Потому что он был о-о-о-очень похож на растлителя несовершеннолетних. Помнишь, как он пытался заставить нас пойти посмотреть на его…

– Туннель.

– Тссс… – Крупп кладет руку на плечо Ларку и резко останавливается. Они вслушиваются в темноту. Где-то вдали одна кошка решает напасть на другую: гудящие монотонные крики усиливаются, холодно и бесстрастно восхваляя схватку.

– Это просто кошки, – говорит Ларк.

– Я слышал что-то еще.

– Пошли. – Ларк резко сворачивает налево к палатке двенадцать. – Забираем что надо и сваливаем отсюда.

Палатка четырнадцать когда-то использовалась для циркового шоу с конями: внутри все еще висит реклама, выхватываемая светом от телефона Ларка: «Сено Ричардсона – лучшее сено с 1924 года».

– Не забывай об остатках фекалий. – Он на миг замолкает. – Но, думаю, мы можем получить их где угодно.

– Разве? – Крупп подходит к деревянным этажеркам, что больше его раза в два. Ларк зажигает свет. На полках – рапиры, кинжалы, кортики. Палаши, выкованные для реконструкции или для костюмированных ярмарок эпохи Возрождения. Шпаги, тренировочные рапиры, сабли для фехтования. Боевой топор – вероятней всего, это реквизит для фильма. А может, и нет.

– Где-то здесь должен быть самурайский меч, – говорит Крупп.

– Просто выбери что-нибудь.

– Я чувствую, что если мы поточнее выберем меч, это компенсирует всю нашу вольность, которую мы допустили с остальными материалами.

– Да ладно тебе, Крупп, я просто соберу все воедино и…

И теперь Ларк слышит, что же именно услышал Крупп минуту назад.

Скрип открывающейся и закрывающейся двери. Кошки замолкают.

Ларк выключает фонарик на телефоне. В палатке четырнадцать темно – лишь через откинутый клапан просачивается тонкий луч света, идущего от сторожевой башни.

Мгновение спустя кто-то неуклюже перекрывает этот луч света, и палатка погружается в полную темноту. Ларк чувствует запах бекона и жареного картофеля – тот, кто заявился сюда, весь день пировал завтраками от Роберты. В палатку вбегает одинокий кот, быстро и торжествующе сообщая:

– Мррроу.

В палатку проникает звук затрудненного дыхания:

– Что ты делаешь?

Голос звучит так мягко, что каждый раз кажется каким-то чудом. Раскатистые, сладкозвучные гласные, великолепные согласные. Голос ведущего на радио или какого-нибудь подкастера, отмеченного многочисленными наградами.

– Мародер, это Ларк и Уэйн Крупп, – тут же сообщает Ларк: не хватало, чтобы тот в темноте начал палить из дробовика.

– Младший, – уточняет Крупп.

– Ларк, – говорит Мародер. – Уэйн. – В голосе не звучит ни малейшего удивления. – Меня разбудили мои малыши.

– Эти кошки безумно громкие, – торопливо соглашается Крупп с глухими нотками сочувствия в голосе.

– Вы проделали дыру в моем заборе, – говорит Мародер. Ларк сглатывает. Даже в темноте он чувствует, что Крупп уставился на него. Они совершенно не рассчитывали, что это может случиться.

– Мародер, – говорит Ларк, – я знаю, это ненормально. Я знаю, и мне жаль. Всего мгновение – и я расскажу тебе, в чем дело. Можешь меня выслушать и просто как бы посмотреть на все со стороны? Мы сильно влипли.

– Мои малыши разбудили меня, и я наблюдал за вами на экранах.

В лагере воцаряется глубокая тишина. Наконец Мародер чуть смещается в сторону, и свет передвигается с одной стороны откинутого клапана на другую.

– Ты знаешь мою сестру Бетси… – говорит Ларк.

– Бетси. – Голос Мародера звучит грустно. – В последний раз, когда она заходила в мой магазин, у нее была течка, – сообщает ему Мародер. – Я чувствовал, как от нее исходит запах секса.

Ларк давит в душе волну гнева Пропавшего года. Он делает глубокий вдох и напоминает себе, что Мародер сейчас имеет явное преимущество.

– Должно быть, это было очень давно, – говорит Ларк, воспользовавшись моментом, чтобы взять себя в руки. Сколько раз он уже сбивал до крови костяшки пальцев, впечатывая их в череп какого-нибудь мудака, когда тот плохо отзывался о Бетси? – Сейчас она в большой беде и…

– Вы когда-нибудь смотрели фильм «Ад каннибалов»?

– Я смотрел, – говорит Крупп. – Как раз когда тащился от «Ликов смерти». – Он, кажется, весьма обрадовался возможности хоть как-то начать взаимодействовать с Мародером. – И каждый раз он казался мне жутким дерьмом.

– Тебе понравилось.

Снова тишина. Крупп, очевидно, понятия не имеет, как ответить.

– Да? – Ларк скорее предлагает, чем соглашается.

– Они убивают большую черепаху мачете, – говорит Мародер. – Это не спецэффект. Я смотрел его сегодня пять раз. Меня тошнило.

Ларк взглядом умоляет Круппа, чтобы тот не ляпнул нечто очевидное и они бы просто попытались уйти.

– Тебя тошнило, но ты смотрел это пять раз? – выпаливает Крупп.

– Я не принимал душ, – говорит Мародер. – У меня вспотели ноги. Когда они убивали черепаху, моя промежность пахла тестом. Я потер ее пальцем, а затем поднес его к носу, и ее запах превратился в запах мертвой черепахи.

– Хм… – Крупп произносит это таким тоном, будто откровение о промежности, пахнущей тестом, навело его на какие-то размышления. Ларк уверен: если бы ситуация не была такой ужасной и они сейчас бы просто устраивались на своих местах в «Абажуре», Крупп бы заявил: «Это звучит так, словно мы слушаем какое-то долбаное радио из альтернативной реальности».

– Я плакал, – говорит Мародер.

– Это действительно звучит грустно, – соглашается с ним Ларк. – Эй, помнишь, как я утром принес тебе завтрак и забрал за это ту жестянку?

– Да, – говорит Мародер. – Но я не приглашал тебя к себе в гостиную.

Снова наступает тишина. Уставший Ларк изо всех сил, отчаянно напрягая разум, пытается собрать воедино все, что им только что сказал Мародер.

– Ты называешь это место своей гостиной? – говорит Крупп. – Весь этот лагерь, или только эту палатку, или…

– Надо говорить элегантнее. Гостиная, – уточняет Мародер. – С британским прононсом.

Он заходит в палатку. На мгновение его тело заполняет проход, полностью перекрывая свет. Ларк напрягается, пытаясь разглядеть, не вооружен ли он, но в помещении слишком темно. За его спиной, на улице, кошки вновь запевают хором. По палатке разносится вонь от завтраков, которых оказалось слишком много для одного человека.

– Ночью всегда приходят по двое. – Мародер шагает вперед, и у него за спиной снова появляется свет. Теперь он – горный силуэт, существо из легенды с Катскиллских гор, решившее постучаться ночью в окно вашей хижины.

Ларк чувствует, как Крупп медленно, обдуманно скользит вбок. Приближается к полкам с клинками. Мародер извлекает из глубины своего нутра огромный комок мокроты и сплевывает в грязь. Ларк безмолвно умоляет Круппа не шевелиться – у него возникает внезапное и ужасное озарение, что Мародер может видеть в темноте.

– Мародер, – осторожно начинает Ларк. – Мы знакомы долгое время. Ты знаешь, как сильно я ценю наши отношения. Я бы никогда не попытался их разрушить.

Мародер вздыхает. Кажется, что его тело чуть обвисает.

– Я видел на экранах, как вы пришли и ходили здесь. Мои малыши видели все.

– Ты прикрепил камеры к кошкам? – спрашивает Крупп.

– Помнишь, я говорил, что Бетси попала в беду? – уточняет Ларк. – Ее похитили, и единственный способ спасти ей жизнь – сделать скульптуру.

– Похоже на ложь, – мягко замечает Мародер.

– Понимаю. – Ларк пытается скрыть нервозность в голосе. – Но я клянусь тебе жизнью Бетси и своей жизнью, что это правда. Разве я тебе когда-нибудь врал?

– Я тебя совсем не знаю.

– Мародер, – говорит Ларк. – Часы тикают, а у меня действительно нет времени сейчас все это объяснять. Опять же, ты меня знаешь, мы сотни раз общались у тебя в магазине. Я твой лучший клиент!

– Ты обокрал меня, – говорит Мародер.

– У меня не было времени на то, чтоб вытаскивать тебя из постели и торговаться за каждую мелочь, понимаешь? Обещаю, когда все закончится, я компенсирую тебе во много…

– Ты превратил меня в черепаху, – говорит Мародер. – Ты разрушил мою жизнь на глазах моих детей.

Он делает еще один шаг вперед. По оценкам Ларка, бросься он на них как полузащитник, которым некогда был, и добрался бы до них за три секунды. Ларк понятия не имеет, как заставить его отойти в сторону. Он подозревает, что существует волшебная фраза, какое-то ключевое слово, позволяющее повернуть разговор в нужную сторону, открыть разумный путь к разрешению проблемы, но сейчас понятия не имеет, что это может быть. Возможно, Мародер вообще его не слышит.

– Ты спишь, – выпаливает Ларк. Он слышит, как стоящий слева от него Крупп шумно втягивает воздух, удивляясь столь внезапной смене темы.

Мародер молчит, и это вдохновляет Ларка продолжить.

– Сейчас ты в безопасности спишь в своей постели. Твои дети тоже спят.

Тишина.

Затем Мародер начинает смеяться. Ларк немеет: раньше он никогда не слышал, чтобы Мародер хотя бы хихикал.

– Сработало, – в голосе Мародера слышится изумление.

Ларк теряет дар речи. Мародер столь внезапно оживает, что Ларк невольно задается вопросом, а не он ли спит сейчас на самом деле.

Это многое бы объяснило.

– Что сработало? – спрашивает Крупп.

– Я контролирую этот мир, – говорит Мародер.

Черт, – думает Ларк. – Это не та разновидность сна.

– Я в полном сознании, – говорит Мародер. Огромные костяшки пальцев хрустят, как выхлоп пикапа. Кошки воют. – Как в том фильме «Клетка», а я словно Винсент Иннофрио.

– Д’Онофрио, – поправляет его Крупп.

– Я могу зацепить ваши кишки вертелом и, медленно вращая его, вытянуть их из вас! – Мародер смеется, и в голосе его звучит ликование ребенка, попавшего в парк развлечений. На чем бы мне сейчас прокатиться?

– А, на хер все это, – говорит Крупп. Раздается металлический лязг: он шарит в темноте в поисках оружия. Мародер смеется, кашляет, сгибается пополам, чтобы отдышаться. Ларк пятится к другу. Глаза уже привыкли к темноте, но рассмотреть что-либо все еще трудно. Нужно схватить оружие – но что, если пальцы сомкнутся на остром как бритва лезвии?

Он всегда боялся, что из-за какого-нибудь нелепого несчастного случая лишится не жизни – это не так уж и страшно, – а самой возможности, способности восстанавливать ее после любого краха.

– Ты хороший человек, Мародер, – говорит Ларк. – Ты важная часть сообщества. Я горжусь тобой.

Мародер выпрямляется. И то, с какой скоростью он берет себя в руки, пугает.

– Сообщество таково, каким я хочу его видеть.

Ларк невольно гадает, кем же надо быть, чтобы так легко оборвать все нити, связывающие тебя с людьми. Сейчас, внутри палатки, на него буквально давит чувство вины и в голове эхом раздается последнее слово, прозвучавшее в «Золотом абажуре»: «мудак».

Все считают Мародера неприятным типом, и по мере того, как годы все дальше уводят его чувства от приемлемых стандартов бытия, отвращение к нему лишь усиливается. Держа торговца на расстоянии, город культивирует его «неприятность», позволяет ей распуститься пышным цветом. Ларк пытается вспомнить: а было ли так, чтобы, торгуясь с Мародером, кивая и улыбаясь во время его разглагольствований о тонкостях винтажной порнографии, он не ждал в душе, когда же этот разговор окончится и он умчится прочь с такой скоростью, что, будь это мультик, позади бы осталось лишь нерастворяющееся облако пыли. Ларк сейчас напоминает Мародеру о сообществе, но разве он сам не является его частью? И разве он не должен, как его часть, помочь таким бедолагам, как Мародер, вернуться на рельсы, помочь им обрести опору? Когда Мародер устраивает свои ужасные провокации, не происходит ли это в том числе и из-за того, что все так долго закрывали глаза на его потребности, что…

В палатке четырнадцать, заглушая внутренний голос Ларка, загорается свет. Мародер стоит перед ними, держа в руках две нити праздничных гирлянд и соединяя их между сжатыми кулаками. С распорок палатки свисают мягко светящиеся белые шары.

Мародер полностью гол и безволос, как личинка. Макушка лысой головы почти достает до тента. Из затененных складок промежности торчит эрегированный пенис. Запавшие глаза перебегают от Ларка к Круппу, замахнувшемуся на него длинным тупым бесполезным тренировочным мечом.

Мародер ухмыляется:

– Да будет свет.

В звенящем в каждой жилке порыве страха Ларк задается вопросом, насколько далеко может зайти хозяин лагеря. Ведь еще сегодня утром сидящий за потертым оргстеклом своего киоска, по обыденному неприятный Мародер вел себя достаточно нормально, чтобы продавать туристам деревенские безделушки.

Крупп, размахивая мечом en garde, пытается имитировать голливудскую боевую стойку. Мародер мог хотя бы заценить это. За спиной Круппа – стеллажи и полки, забитые всевозможными клинками: большинство из них давно потускнели от ржавчины. Среди них есть даже несколько печально известных ножей, знакомых ему со времен старшей школы, когда он подрабатывал в продажах.

Мародер откидывает в сторону нити гирлянд и вскидывает руки ладонями вверх, будто купаясь в славе, которая видима лишь ему. Он закрывает глаза. Эрекция никуда не пропала.

– Ларк, – шипит Крупп, рассчитывая, что ушедший разумом в иной мир Мародер не услышит его, – может, проползем под ним? – Он тычет пальцем в брезентовую стену палатки.

Ларк смотрит на мечи.

– Или прорежем дыру.

Мародер открывает глаза.

– Стены этого места сделаны из стали.

– Гм, – говорит Крупп. – Хорошо.

Он отбрасывает тренировочный меч и берет мачете. Проходит меж стеллажей с обугленными кусками металла, похожими на обломки после автомобильной аварии, подходит стене, вонзает мачете в ткань, и оно легко пробивает стену палатки. Крупп начинает резать сверху вниз.

Мародер на мгновение выглядит озадаченным. Затем, не говоря ни слова, опускает плечи и мигом преображается в перспективного полузащитника Первого дивизиона, каким он был двадцать лет назад. И, прежде чем Ларк успевает хоть как-то отреагировать, Мародер, разбрасывая босыми пятками комья грязи, бросается прямо на Круппа.

И в этот момент Ларка наотмашь бьет воспоминание о том, как же на самом деле зовут Мародера, о том, кем он был до того, как стать таким.

– Бенджамин! – кричит Ларк. – Хватит!

Почему он вообще решил, что это и будет то волшебное слово, которое сможет остановить эту безумную силу? Никакого эффекта. Бенджамина не существует. Мародер продолжает мчаться вперед.

Крупп, никогда раньше не наносивший удара ножом живому существу, рефлекторно отбрасывает мачете в сторону – даже когда он оказывается лицом к лицу с Мародером, инстинктивное желание не стать убийцей перевешивает чувство самосохранения.

Ларк успевает сделать всего пару шагов, а Мародер уже сталкивается с Круппом. Оба они движутся удивительно плавно: сшибаются, на пике удара застывают в воздухе, а затем инерция Мародера уносит их вперед. Массивное плечо, размером с голову Ларка, упирается в живот Круппа. Тот падает в грязь, раскинув, как зомби, костлявые конечности. Гремит металл. Мигают праздничные огни.

Мгновение спустя Ларк оказывается рядом с ними, хотя понятия не имеет, что делать. Непристойно гладкая и мускулистая задница Мародера кажется странно квадратной. Крупп буквально погребен под его плотью, и крики его едва слышны.

– Отпусти его! – рявкает Ларк. В голове мелькает видение, как он вонзает меч прямо в поясницу Мародера, пригвождая обоих к земле, словно диковинный сэндвич.

В голове все нарастает давление. Уже не раздумывая, Ларк хватается за рукоять длинного прямого ножа, инкрустированного обломками грязной кости.

– Я предельно серьезен, Мародер. Немедленно вставай.

С удивительной элегантностью Мародер впечатывает кулак в грязь и тяжело поднимается на ноги. Поднимает Круппа вертикально за шею и отрывает его от земли. Крупп брыкается в воздухе: кеды-конверсы кажутся размытым грязно-белым пятном, он цепляется ногтями за мясистые пальцы, удавом обвившиеся вокруг его горла. Лицо посинело, как слива, глаза навыкате.

Кошки мяукают, воют и плачут.

Ларк замахивается ножом, рукоять скользит в его ладони, лезвие застывает в футе от шеи Мародера. Подайся он чуть вперед – и клинок вонзится в яремную вену. В голове всплывает старая жесткая максима: «Не целься ни в кого, если не готов выстрелить», – и он задается вопросом, применимо ли это к ножам, потому что ударить клинком он точно не готов.

– Я не шучу, Мародер, отпусти его сейчас же, или я порежу тебя на хер.

Все замирают – даже ноги Круппа перестают бешено брыкаться. И Ларк задается вопросом: что сейчас сделает Мародер и что он сделает в ответ? Что произойдет дальше и как это отразится на Бетси?

Похоже, эта версия – «Выбери свое собственное приключение» – ведет к смерти, как, впрочем, и любые другие сейчас.

К огромному облегчению Ларка, Мародер разжимает руку. Крупп падает на землю и, хватая ртом воздух, сворачивается калачиком. Ларк отбрасывает нож в сторону и подходит к другу. Опустившись на колени, кладет руки на костлявое тело Круппа, понятия не имея, что делать и как помочь вдохнуть.

– Я не сплю, – говорит Мародер.

Ларк смутно осознает, что Мародер уже сидит на верстаке, его пенис безвольно обвис.

– Я не сплю, – повторяет он.

– Я в порядке, я в порядке, – хрипло твердит Крупп. Бережно проводит рукой по нижней стороне своей челюсти: именно этой частью кости он сейчас опирался на руку Мародера, и именно она сейчас и поддерживала все сто сорок пять фунтов веса его тела в воздухе. – А вот чувствую себя не очень.

Ларк бросает на него взгляд:

– Насколько все плохо?

– Не думаю, что что-то сломано. – Крупп садится, делает несколько судорожных вдохов. – Жить буду. – Он морщится, кладет руку чуть ниже сердца, у картинки с изображением черепа Данцигского дьявола. Ларк чувствует, как по нервам бьет запоздалый всплеск адреналина, и никак не может заставить себя перестать бросать взгляды по сторонам. Вот инкрустированный костью клинок, вот синяк, расцветающий на хрупкой шее Круппа, вот слабая фигура Мародера, обвисшего на верстаке и смотрящего куда-то далеко вперед, за тысячу ярдов от палатки, забора, города, уставившегося на какой-то мир, известный лишь его расстроенным нейронам.

– Ты был прав, – говорит Ларк. – Ничто уже не будет прежним. – Он помогает Круппу подняться на ноги и берет инкрустированный костью клинок – раз уж все остальное подошло для «Бессонницы», то и это сойдет. Мародер все так же тушится в своем неверии, словно источает какой-то кислый жар. Ларк задается вопросом, что бы он сделал, если бы Мародер не разжал пальцы на шее Круппа? Ткнул бы его ножом?

И тогда… Горькие слова, что пути назад уже не будет. Палатка забрызгана артериальной кровью. Вечное осознание, что ты убийца. Тяжесть на душе. Невольное понимание поступков героев фильмов. Обыватель, вынужденный так поступить. Полуторачасовая арка из мести и случайностей. Но что происходит потом? Как можно вообще вернуться к обыденной жизни, совершив убийство? Разве можно после этого просто сидеть и слушать музыку, или смотреть фильм, или отправиться на заправку за шоколадкой и «Доктором Пеппером»?

Ларк и Крупп, поддерживая друг друга, направляются к выходу из палатки, чувствуя себя побитыми кошками.

Сзади что-то бормочет Мародер.

– Что? – оборачивается Ларк.

Мародер даже не пытается на него посмотреть:

– Я больше не желаю тебя видеть.

– Ну да. Городок для этого слишком мал.