Прежде чем мы попытаемся ответить на эти вопросы, сравним сначала две концепции Добра: представленную Ницше и представленную Соловьевым. В то время как Ницше считает, что изобретение “Добра самого в себе” – это весьма эффективное оружие, направленное против “роста” человека, Соловьев убеждает, что дорога Добра является “единственным”[1126] истинным путем развития не только человеческой личности, но и всего Человечества. В то время как Ницше, следуя в этом за софистом Протагором, утверждал, что “человек является мерой всех вещей”[1127], и по примеру автора знаменитьгх Двойных речей (Dissoi logoi)[1128], мало известного софиста, объявлял все метафизические идеи, в том числе идею Добра, всего лишь modi loquendi – идеями, имеющими только условный, прагматический, относительный характер, и говорил, что “истина – это разновидность заблуждения” а все наименования, “все имена добра и зла” – это только “переносные” метафоры, “фикции”[1129], – Соловьев в своем Оправдании Добра обосновывал абсолютный, безусловный и нормативный характер трех платоновских универсалий: Истины, Красоты и Добра. Добру он придавал универсальный характер, подчеркивая вместе с тем необходимость признания опирающейся на Добро “реальности нравственного порядка” (разрядка автора. – Я.К.)[1130]. Этот “порядок” он распространял на все сферы человеческой жизни – от семейной до религиозной, включая и общественную, и политическую, и экономическую сферы. Семье он отдавал формирование общественных связей и сохранение самой биологической жизни, государству – создание и защиту законов и прав, формальных связей, Церкви как инстанции трансцендентной – сохранение абсолютных связей и реализацию “высшего”, абсолютного Добра – Summum bonum, а также роль проводника человечества к “Царству Божьем у”[1131], в котором будет реализована Универсальная Воля или исполнятся слова молитвы: Да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя.

Если Ницше выводит “генеалогию нравственности” как бы снизу, со стороны подавленной Воли к власти, недовольства и враждебного противодействия (ressentiment)[1132], то Соловьев, следуя примеру апостола Иакова, говорит: “Всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше, от Отца светов” (Иак 1:17). В герменевтике Ницше, одного из трех великих “мастеров сомнений и подозрений” (как назвал его П. Рикёр), в противоположность учению Соловьева, “чистое Добро”[1133] не существует, любое добро так или иначе оказывается “подозрительным” “грязным”, стоит ли за ним ожесточение (ressentiment) или угнетенная, подавленная Воля к власти. Добро и зло у Ницше всегда имеет “человеческий, архичеловеческий”, “земной” облик (“Я вас научу Земле!” – восклицал Заратустра). У Соловьева, напротив, Добро имеет всегда и божественное, и человеческое обличье, при этом оно спускается “свыше”, “воплощается” в “земное” начало. Имея происхождение вне “этого мира” оно “этим миром” не пренебрегает, оно в нем живет, “живет среди нас” (“И Слово стало плотью, и обитало с нами…” – Ин 1:14). Оно является Добром “Богочеловеческим”

“Исходя свыше” Добро у Соловьева не остается, как у платоников и неоплатоников, только отвлеченной идеей, Добром, действующим независимо от человека, напротив, оно требует активного участия, сотрудничества со стороны человека. Оно не является всего лишь платоновским diffusum sui, самовольным «кружением» Гипер-Добра Псевдо-Дионисия, оно выступает как воплощенное добро. Добро у Соловьева является силой, способной к воплощению во все видимые и невидимые структуры мира, силой живой и активной, преображающей мир. Это действенное fieri, Сила и Могущество, действующие поныне, “вплоть до данного момента”

Добро у Соловьева отличается также от Добра в понимании “морального аформиста” и “морального субъективиста” Толстого, который всю суть Добра сводит к пассивному терпению зла и “непротивлению” злу. У Соловьева это активная сила, действующая в мире, сила, «воплощенная» в видимые и невидимые структуры “этого мира”, это Добро, имеющее свое”тело” и действующее.

Добро в таком его понимании уже нельзя свести к одной только области субъективной совести и субъективного опыта или сознания[1134], то есть к сфере “бездействия” Добро, писал Соловьев, через акт Воплощения вошло в материю “этого мира”, “стало плотью” ('Verbum саго factum est...)(«…бесконечной силой любви тот же смысл […] овладевает самим существом человека, перерождает его природу и истинно воплощается в нем. И Слово плоть бысть, и вселися в ны”)[1135]. Добро “воплощается” “вселяется” в мир и заполняет собой все структуры этого мира: общественные, политические, религиозные, экономические сферы жизни. Фундамент учения Соловьева зиждется на мысли, что Добро по своей природе имеет активный, действенный характер, является универсальным и Воплощенным. В Трех речах, посвященных памяти Достоевского, мы читаем:

“С верой в сверхчеловеческое добро, т. е. в Бога, возвращается и вера в человека, который тут уже является не в своем одиночестве, немощи и неволе, а как свободный участник божества и носитель силы Божьей. Но, поверив действительно в сверхчеловеческое Добро, мы уже никак не можем допустить, чтобы его явление и действие связывалось исключительно с нашим субъективным состоянием, чтобы Божество в своем проявлении зависело бы только от личного действия человека, – мы непременно, сверх нашего религиозного отношения, должны признать положительное откровение Божества и во внешнем мире, должны признать объективную религию. Ограничивать действие Божье одним нравственным сознанием человека – значит отрицать Его полноту и бесконечность, значит не верить в Бога. Веруя же действительно в Бога, как в Добро, не знающее границ, необходимо признать и объективное воплощение Божества, то есть соединение Его с самим существом нашей природы не только по духу, но и по плоти, – а через нее и со стихиями внешнего мира, – а это значит признать природу, способную к такому воплощению в нее Божества, значит поверить в искупление, освящение и обожение материи”[1136].

Драма Добра в мире заключается, однако, в том, что оно может воплотиться только в человеке. У Добра нет других “рук” кроме “рук” человека. Без человека Добро бессильно. Без человека Добро остается мертвой, лишенной реальной связи с миром гипостазой. Отсюда вслед за Ю. Тишнером мы можем сказать, что драма Добра неразрывно связана с “драмой” человека[1137]. Поэтому человек у Соловьева – это существо одновременно и теофорное, и агатофорное. Человек является не только “носителем” Бога, но и “носителем” Добра.