Хорошо известно, что философская деятельность Соловьева никогда не ограничивалась только отвлеченными, абстрактными, спекулятивными рассуждениями над проблемами из области онтологии, теории познания, этики, историософии и так далее, что она всегда имела также полемический и апологетический характер. Этот характер с особенной силой выявился в той позиции, которую занял русский философ по отношению к философии Фридриха Ницше. Автор Чтений о Богочеловечестве проявился здесь не только в качестве “апологета Добра”[1115], но вместе с тем и как истинный “защитник” человека. Сегодня, в эпоху постгуманизма и деструкции метафизики, а также “мышления соответственно ценностям”[1116], эта его позиция должна приобрести особое значение.

Так, в статье “Идея сверхчеловека” Соловьев писал, что из трех лидирующих и модных в то время идей, а именно “экономического материализма” К. Маркса, “отвлеченного морализма” Л. Толстого и «демонизма “сверхчеловека”» [Ницше], “первая обращена на текущее и насущное, вторая захватывает отчасти и завтрашний день, а третья связана с тем, что выступит послезавтра и далее. Я считаю ее самой интересной из трех”[1117], – заключал Соловьев.

Возникает вопрос: почему же эту модную идею Соловьев считал “наиболее интересной” из всех, чем объясняется, что именно в этой идее он увидел то, что будет привлекать людей и возбуждать интерес в будущем? На чем основано это общее столь разным мыслителям чувство любви к будущему, “любви к дальнему”?

Кратко можно сказать: потому, что эта идея, воплощенная Ницше в образе и понятии Сверхчеловека (Übermensch), выражала “соблазн соблазнов” а именно желание игнорировать самого humanum, отбросить человека как существо, выбирающее между добром и злом. Это соблазн стать над добром и злом, “по ту сторону добра и зла” (Jenseits Gute und Böse). Соловьев отдавал себе отчет в том, что переход этой границы возможен двумя способами: “божественным” или “дьявольским” третьего не дано. Tertium поп datur. Он знал также, что за этой границей, как только будет отброшен статус человеческой личности, как только будет перейден барьер между “добром и злом” откроется не юдоль “людей-богов” а горизонты сверхчеловеческого Зла, горизонты Небытия. Поэтому Соловьев отнес идею Ницше к будущему, к тому времени, которое еще только должно наступить.

В Предисловии к Воле к власти Ницше говорится: “То, о чем я говорю, – это история двух ближайших столетий. Я описываю то, что будет и что по-другому быть уже не может, а именно появление нигилизм а”[1118]. Воля к власти – это собрание набросков, заметок и планов, нечто вроде предварительного эскиза к запланированному Ницше “евангелию будущего”. Что же скрывается за этим интригующим и несколько вызывающим, кощунственным определением, под этим пророчеством-заветом? Ницше комментировал это так:

“Пусть никто не ошибется и не усомнится в значении того названия, которое необходимо дать евангелию будущего. “Воля к власти. Попытка переоценки (Umwertung) всех ценностей” Эта формула выражает движение, направленное п р о т и в, по самой сути своих основ и задач; в будущем его целиком заменит полный нигилизм, однако этот нигилизм заложен уже в истоках данного движения, логически и психологически из него вытекает; данное движение нацелено на нигилизм и не может от него отделиться” Причиной нигилизма, понимаемого как состояние “полного отказа от ценностей (absolute Wertlosigkeit), является обесценивание (Entwertung) прежних, существующих до сих пор ценностей[1119].

“Что такое нигилизм?” – спрашивал Ницше в своей Воле к власти и отвечал: “Это утрата высшими ценностями их ценности[1120].

Нигилизм – это обесценивание наивысших ценностей, которые в свою очередь формируют ценностную интерпретацию бытия, свойственную метафизике, то есть реализованную в моральной перспективе. Нигилизм происходит из самой метафизики как ее неизбежное продолжение, дополнение и одновременно ее конец. Нигилизм, пишет Ницше, – это “доведенная до конца логика наших великих ценностей и идеалов” Нигилизм, таким образом, не является результатом действия или усилия, приводящего к замене одних ценностей другими, он выражает утрату самой возможности формирования ценностей прежним способом, более того, он является непременным результатом и последствием именно прежнего способа формирования ценностей. В той ситуации, в какой оказались эти ценности, считает Ницше, можно только выявить несостоятельность прежних основ формирования ценностей. А это значит довести нигилизм до конца, до “абсолютного нигилизма” и таким образом установить новую систему, новые основы формирования ценностей, такую систему, которая была бы в состоянии противодействовать любому нигилизму. Эту новую систему и основу Ницше назвал “волей к власти” (Wille zur Macht). Стоит отметить, что Ницше здесь не только критикует прежние ценности, но ставит под сомнение саму основу их формирования и утверждает, что никакая попытка, опирающаяся на такую основу, не в состоянии противостоять нигилизму. Только признание Воли к власти основой формирования ценностей, а именно основой, свободной от прежних недостатков, вызывающих недовольство и неприятие, необходимо сегодня, и именно такую перспективу может обеспечить и несет в себе “движение” противодействия[1121].

Нигилизм является, таким образом, “фактом” из области метафизики как нравственной интерпретации бытия, чем-то таким, что в этой метафизике зарождается и вытекает из логики ее развития. В этом значении нигилизм есть порождением метафизики.

Но для того чтобы отдать себе в этом отчет, надо начать с самого начала метафизики, от Платона, и речь при этом должна идти не только о самом учении Платона, но о “платонизме” как системе любого “раздвоения” бытия, его разделения на “истинный мир”[1122] и “кажущийся мир” Ошибку метафизики Ницше видит в поисках ценностного начала за границами реальной действительности. Все содержание “истинного мира” в метафизике формируется вопреки характерным чертам реальной действительности. “Истинный мир” как отвергнутая реальность – вот сущность метафизики, пишет Ницше в своей Воле к власти.

Тут возникает первый, “генеалогический” аспект критики Ницше (критического ницшеанства). Второй – это уже удар по самой идее “Добра самого в себе” или, как сказал бы Соловьев, “чистого”, “безусловного”[1123], абсолютного Добра, которое в свою очередь Ницше в Предисловии к своему сочинению По ту сторону добра и зла назвал “худшим, самым упорным и самым опасным из всех прежних заблуждений […] ошибкой догматиков”[1124].

Возникает вопрос: лишил ли тем самым Ницше всякого смысла ту задачу, какую ставил перед собой Соловьев, превратил ли он ее в прах? И отдавал ли себе отчет наш философ во всех аспектах и значениях того спора, в который он вступал, когда с таким горячим убеждением защищал “Добро само в себе” “чистое” “безусловное” Добро?[1125]