Ницше, утверждая, что моральные оценки не имеют познавательной ценности, не открывают ни одной из характерных черт явления, а только выражают позицию “оценивающего”, придавал тем самым моральным оценкам и критериям абсолютно релятивистский характер. Моральные оценки, говорит Ницше, имеют относительный характер, зависят от субъекта, который ими пользуется, и от целей, которые он перед собой ставит. По его мнению, “моральных явлений вообще не существует, существует только моральное толкование явлений”, “предметы не обладают никакой абсолютной ценностью”[1138], “вообще нет нравственных феноменов, есть только нравственная интерпретация их”[1139]. Всего только нравственная интерпретация.

Согласно “философии интерпретации” Ницше[1140] идентичные основания могут служить разным целям, более того, только в свете этих целей выявляется их собственный характер. По образцу уже упоминавшихся выше знаменитых Двойных речей Ницше утверждает, что различия между добром и злом относительны, условны, а нравственные ценности не формируют никакой особой, отдельной сферы бытия. Не существует никаких предметов и никаких действий, которым были бы присущи те или иные моральные ценности как их постоянное, неустранимое, ни от чего не зависящее свойство. Моральность этих предметов и действий раскрывается только в их функциональности и зависит только от их функций. Характерной особенностью этой функциональности является оказание давления на людей для того, чтобы побудить их к определенному действию или, напротив, заставить их не совершать такое действие. За релятивностью моральных ценностей скрывается логика “угрозы” Добро, так же как истина, всегда является разновидностью определенного ограничения, подавления, порабощения чужой свободы.

В понимании Соловьева Добро свободно, оно является самым свободным из всего существующего и, будучи абсолютно свободным, “зависти не знает” Как писал Соловьев в Русской идее, “истина есть только форма Добра, а Добро не знает, что такое зависть”[1141]. Добро явилось человеку по собственной свободной воле, без принуждения, как Воплощенная Любовь. В этом своем качестве, как Воплощенная Любовь, оно взывает к свободе человека, указывая “путь Добра” как единственный истинный путь свободы, как единственный “путь жизни”[1142], доступный как “мудрецам, так и простакам”. Добро, как писал Л. Венцлер, выступает у Соловьева как неизбежная по сути “окончательная норма морального поведения и одновременно как окончательный критерий для различения добра и зла”[1143]. Однако для Соловьева дело, во всяком случае, этим не заканчивается. Ведь вместе с устранением Добра как окончательной нравственной нормы исчезает не только различие между “добром” и “злом”, но вследствие этого “гибнет” и сам человек, о чем свидетельствует “диалектика божественного и человеческого” Ницше, о которой говорил Бердяев[1144]. Эпифеноменами этого процесса являются нигилизм и постгуманизм, а также провозглашение Сверхчеловека (Übermensch). В своем трактате, названном Из генеалогии нравственности, Ницше скажет прямо: “Устали мы от человека…”[1145]

Для Соловьева в его апологии Добра и в его критике теорий Ницше задача не сводится только к нормативному обоснованию человеческих моральных позиций и оценок, но дело здесь, как писал Ю. Тишнер, идет о “споре, о борьбе за само существование человека”[1146]. Соловьеву ясно, что вне абсолютного, безусловного, “чистого”, как он выражается, Добра, вне Добра, проходящего через совесть (Ю. Тишнер[1147]), через различение и выбор “между добром и злом” проблематичным становится само существование, сама сущность человека. Вместе с тем проблематичным становится и все, что является делом рук человека, его творением: культура, философия, этика, нравственность…