В Сумерках богов Ницше можно найти слова: “Где начинается “царство божье”, там начинается конец жизн и“[1108]. Можно сказать, что там, где Ницше видел “жизнь” там Соловьев видел “смерть” и наоборот. И так же, как для Соловьева самым большим соблазном к отказу от “истинной жизни”, к измене ей, к отторжению от ее источника является попытка достижения ее благ здесь и сейчас, на Земле, для Ницше каждый взгляд в небо, в “потусторонний мир” любые поиски “истинного мира” за пределами земной жизни и здешнего мира представляются выражением пренебрежения к “жизни”.

В учении Ницше парабола евангельской Жизни подменяется языческой параболой: carpe diem. Ее символизирует “огненное колесо бытия”[1109], временной цикл, из которого нет выхода, в котором нет никакого novum (“Се, творю всё новое…” Откр 21:5). В евангельском смысле в учении Ницше “нет ни одной доброй новости” (в соответствии с этимологическим значением этого слова), и, как говорит Экклезиаст, “ничего нового нет под солнцем” “Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться” (Экклезиаст, 1:9).

Не случайно в Ницше, так же как в Толстом, Соловьев видел “предтечу Антихриста”[1110]. Катехизису “Ницше-Антихриста” о достигнутом hic et пипс на Земле царстве человека соответствует в намерениях пророка Заратустры полное и окончательное разрушение метафизического мира. В катехизисе Антихриста, так же как в учении его «предтечи», нет смерти. Добрая Весть о Вечной Жизни перестает быть Доброй Вестью (Новостью). Говоря словами Левинаса, знание Иного, стремление к Иному «выбиты», и горизонт обитателей антихристова мира остается на уровне «потребностей», никогда не поднимаясь до уровня «мечты» и «стремления»[1111].

В противоположность истине, согласно которой “настоящий Сверхчеловек”, как говорит Соловьев, уже явился миру и не надо Его заново “выдумывать”[1112], Ницше создает собственную мифическую версию Сверхчеловека, как бы не отдавая себе отчет в том, что его “литературное” создание только подтверждает, хотя и извращенным способом, реальность исторического Сверхчеловека. Оно подтверждает одновременно и истину об извечной “человечности” (человеческой сущности) Бога, и истину об извечной “божественности” (божественной сущности) человека, о “Богочеловеке” и “Богочеловечестве”[1113]. О той реальности, которую Николай Бердяев и Сергей Булгаков называют “вечным Богочеловеком”[1114]. Эту истину, истину о “сверхчеловеческом начале в нас”, пишет Соловьев, напомнил древнему миру уже апостол Павел в своей речи в афинском ареопаге (Деян 17). Отцы Восточной Церкви сделали ее основой своего учения об “обожении” человека (theosis), и она нашла свое простейшее, а вместе с тем и самое совершенное, прекраснейшее выражение в золотой максиме патристики: «Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом».