Проблема “смысла жизни” снова поднимается в статье Соловьева Идея сверхчеловека, в которой развивается его непосредственная полемика с философией Ницше, прежде всего с “модной” идеей Сверхчеловека. В свете вопроса о “высшем зле”, с которым человек сталкивается от начала своей истории, вопроса о зле смерти, Соловьев подвергает идею Ницше фундаментальной критике.

В свойственной ему манере, прежде чем приступить к этой критике, Соловьев, согласно принципу audiatur et altera pars, пытается в “больном” учении Ницше найти какие-либо элементы истины, ибо “всякое заблуждение”, как он говорит, “содержит в себе несомненную истину и есть лишь более или менее глубокое искажение этой истины; ею оно держится”, и только через эту истину такое заблуждение “может быть понято, оценено и окончательно опровергнуто. Поэтому первое дело разумной критики относительно какого-нибудь заблуждения – определить ту истину, которой оно держится и которую оно извращает”[1099]. В чем же заключается “заблуждение” и в чем “истина” учения Ницше?

“Дурная сторона ницшеанства” говорит философ, а именно “презрение к слабому и больному человечеству, языческий взгляд на силу и красоту, присвоение себе заранее какого-то исключительного сверхчеловеческого значения”, хотя и неизвестно на чем основанного, то есть утверждение “избранного меньшинства “лучших”, т. е. более сильных”, натур в качестве некоего сверхчеловечества и одновременно отказ в принадлежности к нему другим, более слабым, натурам – все это сразу “бросается в глаза”[1100]. В чем же тогда здесь истина? А вся истина, так же как и вся ложь этой доктрины, заключается в одном слове, и звучит оно: “Сверхчеловек”

Не отрицая самой этой идеи, Соловьев соглашается с тем, что каждый человек стремится быть чем-то большим, перешагнуть границы, определяемые биологическим и материальным устройством человека, имеющим свой конец. Именно в преодолении таких барьеров и ограничений выражается смысл человека не только как животного, подчиненного биологической, общественной и исторической детерминации, но именно как человеческого существа, способного к моральной самодетерминации и к духовному развитию. Однако, как бы далеко ни простирались горизонты этого развития и выхода за те пределы, что поставлены перед человеком и человечеством, всегда остается одна и та же граница, через которую человек не в состоянии перешагнуть[1101]. Этой границей является смерть. Человек не может преодолеть эту границу, а пока это так, он остается всего только человеком. «“Человек” и “смертный” – синонимы, – пишет Соловьев. Уже у Гомера люди постоянно противополагаются бессмертным богам именно как существа, подверженные смерти» (ИС. С. 272). Дать определение человеку – это значит сказать, что он является “смертным существом”: для человека это наиболее характерный признак.

“Хотя и все прочие животные умирают, – пишет Соловьев, – но никому не придет в голову характеризовать их как смертных” (ИС. С. 272). Человек открывает свою “смертность” когда осознает ее. Осознавая свою смертность, он воспринимает ее как “характерный признак” своей сущности, своего действительного положения. При этом “человек, сознавая неизбежность смерти как существенную особенность своего действительного состояния, решительно не хочет с нею мириться”, не хочет согласиться с этим. Животное “не борется” сознательно со смертью, “и потому его смертность ему не в укор и не в характеристику”. “Человек же, – пишет Соловьев, – есть прежде всего и в особенности “смертный”, в смысле побеждаемый, преодолеваемый смертью. А если так, то, значит “сверхчеловек” должен быть прежде всего и в особенности победителем смерти” (ИС. С. 272).

Согласно логике такого рассуждения Соловьева для человека подняться над статусом своей человеческой сущности, над человечеством, стать “сверхчеловеком” – это значит не больше не меньше, как подняться над статусом своей человеческой смертности. Если следовать данному греческим философом определению человека как существа смертного, то “сверхчеловек” должен по сути дела подняться над своей смертностью, стать “над-смертным”. А разве таким, спрашивает Соловьев, является “сверхчеловек” Ницше? Разве он перешагнул, говоря словами самого творца этой идеи, границы “смерти”, “границы человеческого, архичеловеческого”? Нет. Поэтому “Сверхчеловек” Ницше не является настоящим сверхчеловеком, а есть всего лишь пародия, карикатура “на истинного Сверхчеловека”, а именно на Того, над которым смерть уже не властна, на Богочеловека, на Христа (как говорится в Послании к римлянам 6:9). Учение Ницше оказывается опровергнутым на его же собственной почве.

Следует ли из всего этого, спрашивает философ, что это учение лишено всякого значения и не имеет никакого смысла? Видимо, так и было бы, если бы не образ “истинного Сверхчеловека” хотя и “затертый” (“затемнен и запутан разными наслоениями”) в человеческой памяти, но не исчезнувший. Именно благодаря этому Образу, благодаря этой Иконе, а следовательно, Образу онтологическому, трансцендентальному идея Ницше не является чистой фикцией, ложью, она указывает на вечную, выходящую за границы нашего времени правду о человеке и его окончательном предназначении. Она указывает на тот человеческий и одновременно “сверхчеловеческий путь” “которым шли, идут и будут идти многие на благо всех” (ИС. С. 273), а путь этот проложил Тот, кто воистину победил смерть, кто стал “первенцем среди мертвых” Тем самым путь “сверхчеловечества” – это уже не тот путь для “избранных”, “лучших” “более сильных, более одаренных” (ИС. С. 267), какой наметил Ницше, а напротив, “дорога для всех, поскольку “все нуждаются в спасении”[1102], и нужно, “чтобы побольше людей на этот путь вступали, прямее и дальше по нему проходили” (ИС. С. 273).

Вопреки учению Ницше это вовсе не путь, как можно было бы сказать вслед за Э. Левинасом, Вечного Повторения Одного и Того же[1103]. Это не дорога без Цели, не “дорога в никуда”. Этот путь имеет четко определенную и ясную Цель: в конце этого пути, говорит философ, “полная и решительная победа над смертью” (ИС. С. 273). Так благодаря “истинному Сверхчеловеку”[1104] “сверхчеловеческий путь” становится “человеческим путем”, более того, становится Дорогой, которая сама ведет человека к его Цели (“Я есмь и путь, и истина, и жизнь, и кто верит в меня, тот имеет вечную Жизнь”). Эта Дорога является “воплощенной Истиной”[1105], а именно это и есть первый “истинный человек” и вместе с тем “первый истинный Сверхчеловек”, Богочеловек, Иисус Христос. Он является единственным истинным Сверхчеловеком, поскольку только Он преодолел (“п о п р а л”) смерть и только над Ним, как говорит Апостол, смерть уже “не имеет власти”.

Для Соловьева истинным Сверхчеловеком является Христос и только Христос, поскольку Он победил смерть. Сверхчеловек – это существо “над-смертное” Все, что вне Христа, остается “наивысшим злом”, “дурной жизнью” Между тем именно эту “дурную жизнь”, это зло воспевает Ницше, пытаясь обнаружить его цветы в идеале античной и ренессансной Красоты. Но эта красота, в которую так влюблен Ницше, говорит Соловьев, подвластна смерти и становится добычей смерти. Эта красота, включая всю красоту античного мира, не победила смерть, не возвысилась над смертью. Единственная Красота, которая побеждает смерть, – это Красота, неразрывно связанная с Добром, составляющая с ним единое целое. В победе Христа над смертью, над “дурным” началом жизни проявилась Сила Красоты, которая “сильнее смерти” – Красоты Воскресения. А “красота”, какой поклоняется Ницше, “погребена на всех кладбищах мира” и никогда не воскреснет.

Воскресение Христа – это торжество над смертью как “абсолютным злом” а вместе с тем единственный критерий истинности Христа как Мессии, “довод” “свидетельство” его Божественности. Как говорит Соловьев в Трех разговорах, “действительная победа над злом в действительном воскресении. Только этим, повторяю, открывается действительное Царство Божье, а без этого есть лишь царство смерти и греха, и творца их, дьявола. Воскресение – только не в переносном смысле, а в настоящем – вот документ истинного Бога”[1106].

Именно поэтому “дьявольская зависть и бешеная, яростная ненависть заставляет “убийцу” и врага всего живущего в Краткой повести об Антихристе на весть о Воскресении Христа исторгнуть богохульные, кощунственные слова:

“Я, я, а не Он! Его в живых нет и не будет. Не воскрес, не воскрес, не воскрес! Сгнил, сгнил в гробнице, сгнил, как последняя…”[1107]