Эта истина составляет также фундамент его полемики с Ницше. В Предисловии к первому изданию своей Нравственной философии, то есть в тот период, когда уже вполне сложились и кристаллизовались основы его мировоззрения, Соловьев ставит вопрос: “Существует ли вообще в жизни какой-нибудь смысл? А если существует, то имеет ли он нравственный характер, то есть основу в моральной сфере? Наконец, если так, то на чем основана, в чем может состоять его истинное и полное определение?”[1090]

Философ обращает внимание на то, что есть два типа людей, игнорирующих, отрицающих “добрый смысл жизни” две разновидности “пессимистов”: “теоретические” и “практические пессимисты”. “Практические” пессимисты – это люди, которые свое отрицание “смысла жизни” доводят до крайней точки: они кончают жизнь “самоубийством”. Первые, или “теоретические пессимисты” и с теоретической, и с моральной точки зрения должны признать превосходство этих вторых, “практических пессимистов”, ибо логическим выводом из отрицания позитивного, “доброго смысла жизни” должно быть не жеманство, не пессимистическое резонерство, а отказ от дальнейшего биологического существования, то есть самоубийство. С этой точки зрения эти два вида пессимистов – “теоретических” и “практических” – можно назвать “лжефилософами” и “настоящими, истинными философами”[1091]. Лжефилософы – это те, кто, отрицая “смысл жизни” от жизни, однако, не отказываются, а “настоящие философы” доводят свое отрицание до логического конца – до “самоубийства”.

Вывод, который делает из этого Соловьев, может показаться достаточно неожиданным, неочевидным, парадоксальным, но это не значит, что такой вывод следует считать неправильным. Сторонники как первого, так и второго подхода, утверждает Соловьев, доказывают в конечном итоге совершенно не то, что они собирались доказать, отрицая “смысл жизни” По сути, и те, и другие (соответственно принципу determinatio est negatio) этот “смысл” так или иначе утверждают. Дело в том, что жизнь в полном значении этого слова должна быть свободна как от ограничений, которые навязывают человеку законы “вида”, так и от той детерминации законов, которая нормирует развитие людского “муравейника”. В таком трансцендентном понимании Жизнь выходит за границы всяких представлений о ней, поэтому как “теоретические” так и “практические” пессимисты правы, отрицая “добрый смысл” этой Жизни.

Как одни, так и другие, отрицая “добрый смысл” этой жизни, тем самым утверждают смысл иной жизни, лежащей за границами “этого мира”, то есть того мира, который во времени и пространстве подлежит смерти и бренности, так что их “отрицание” становится “утверждением” смысла “другой жизни”[1092]. Отождествляя “эту жизнь” с так или иначе понимаемым злом, и “теоретические” и “практические” пессимисты утверждают некую иную, истинную и неизвестную им Жизнь, которая не является ни улучшением, ни продолжением нынешней, земной жизни, подчиненной закону “дурной бесконечности” то есть законам пространства, времени и механической причинности[1093], а является совершенно иной Жизнью. Они выражают тем самым, как сказал бы сегодня Э. Левинас, “жажду” И н о г о[1094]. И те, и другие, “отрицая смысл жизни”, “утверждают смысл жизни”

Для Соловьева суть вопроса заключается не в том, имеет ли жизнь смысл, а в том, о какой жизни и о каком смысле идет речь. Одно дело – жизнь, подчиненная, как говорил философ “закону греха” жизнь, развивающаяся по законам природы, жизнь, в которой обнаруживается отсутствие единства бытия и состояние всеобщей враждебности (“войны всех против всех”), жизнь, которая, как мы уже писали об этом в разделе Две мифологемы, должна окончиться неизбежной смертью, жизнь, конец которой – это физическое и биологическое разрушение всего, что существует. Как и в чем можно найти Смысл такой жизни?

Однако истинный “смысл жизни” обнаруживается только в конфронтации с фактом, перед которым капитулирует любая человеческая мудрость, сила, любое человеческое могущество, а именно в конфронтации с “фактом смерти”. Впрочем, говорит философ, есть и такие люди, которые находят и утверждают “смысл жизни” имея в виду эту бренную жизнь, и именно Ницше является представителем такой позиции, которая по сути является половинчатым, а следовательно, ложным утверждением “смысла жизни” И это еще вопрос, действительно ли он утверждает таким образом жизнь или, возможно, под видом эстетического утверждения Красоты и витальности восхваляет смерть.

На такое “утверждение”, как ницшеанский культ античной Красоты, культ физической силы и биологической жизни, вообще, культ “Земли” (“Я вас научу земле!” – восклицал Заратустра), Соловьев отвечает: и утверждение ценителей и поклонников культа “с и л ы” и “красот ы” в античности[1095], и теория самого Ницше – “провозвестника Антихриста”[1096] – все эти утверждения, которые видят смысл жизни в ее “эстетической стороне” в том, что “сильно, великолепно, прекрасно”[1097], разрушаются на их собственной почве. Об этом пишет Соловьев в Предисловии к первому изданию “ Оправдания Добра”. Те, кто утверждает, что смысл жизни заключается в ее эстетической стороне, говорит философ, так же как и в случае с другим “пророком” и “провозвестником” – Толстым, должны будут столкнуться с безжалостным “фактом” смерти. Поэтому, как пишет Соловьев, “смысл жизни в силе и красоте, – пусть так: но как бы мы ни отдавались их эстетическому культу, мы не найдем в нем не только защиты, но даже ни малейшего указания на возможность какой-нибудь защиты против того общего и неизбежного факта, который внутренне упраздняет эту мнимую божественность силы и красоты, их мнимую самостоятельность и безусловность, – разумею тот факт, что конец всякой здешней силы есть бессилие, и конец всякой здешней красоты есть безобразие” (ОД. С. 12).

Если уж говорить о “силе, величии и красоте”, пишет Соловьев, “то всякому, начиная от русского уездного учителя (см. “Ревизор” Гоголя) и до самого Ницше, как полнейшее во всемирной истории воплощение этих эстетических свойств, вместе взятых, представляется лишь один и тот же образ, и этого примера вполне достаточно. Это образ Александра Македонского, владыки половины древнего мира, человека, перед которым, как рассказывает библейский летописец, чуть ли не вся земля пала ниц (“И состави брани мнози, и одержа твердыни мнози, и уби цари земские. И пройде даже до краев земли, и взя корысти многих языков, и умолча земля пред ним, и возвысися, и вознесеся сердце его”), в конце концов сам паде на ложе и позна яко умирает[1098] (ОД. С. 12–13). Эта история порождает вопросы, на который вся мудрость античного мира не дает ни одного осмысленного ответа. Ведь необратимость “факта смерти” превращает в “глупость” всю его “мудрость”, а его величие, великолепие и славу – в “ничто”. Поэтому, обращаясь уже не к опыту древних мыслителей, а к современному “представителю силы и красоты” а именно к Ницше, Соловьев вопрошает:

“Разве сила, бессильная перед смертью, есть в самом деле сила? Разве разлагающийся труп есть красота? Древний представитель силы и красоты умер и истлел не иначе, как самая бессильная и безобразная тварь, а новейший поклонник силы и красоты заживо превратился в умственный труп. Отчего же первый не был спасен своей красотой и силой, а второй – своим культом красоты и силы? И кто же станет поклоняться божеству, не спасающему свои воплощения и своих поклонников?” (ОД. С. 13).

Ницше, который, как пишет Соловьев, считал христианскую нравственность нравственностью “рабов и париев” и относил христианство исключительно к низшим общественным классам, не понял той простой истины, что все Евангелия с самого начала воспринимались не как объявление какого-либо социального “бунта” но как “радостная весть об истинном спасении, что вся сила новой религии заключалась в том, что ее основателем был “первенец среди мертвых”, воскресший из мертвых и дающий жизнь тем, кто в него верит. Суть евангельского откровения, – говорит Соловьев, – это совсем не бунт “слабых” против “сильных”, а весть о Воскресении и Жизни. Отсюда и главный вопрос в заключении: какое значение могут иметь “социальные классы, когда дело идет о смерти и воскресении?” И он на этот вопрос отвечает: “Религия спасения не может быть религией одних рабов и “чандалов”, она есть религией всех, так как все нуждаются в спасении. Прежде чем с такою яростью проповедовать против равенства, следовало бы упразднить главную уравнительницу – смерть” (ОД. С. 13).

Эта “уравнительница” – смерть, – делает то, что бессмертие, которое проповедуют Ницше и вместе с ним все древние и современные верующие в “силу, величие и красоту” “умирает в каждом смертном” в каждом, кто умирает, и оказывается погребенным “на всех кладбищах”. Существует только одна сила, которая “сильнее смерти”, а именно та, в которой Красота и могущество неотделимы от Добра”

“Сила и красота божественны, только не сами по себе: есть Божество сильное и прекрасное, которого сила не ослабевает и красота не умирает потому что у Него и сила, и красота нераздельны с добром. Никто не поклоняется бессилию и безобразию; но одни признают силу и красоту обусловленные добром, вечно пребывающие и действительно освобождающие своих носителей и поклонников от власти смерти и тления, а другие возвеличивают силу и красоту, отвлеченно взятые и призрачные. Если первое учение ждет своей окончательной победы только в будущем, то второму от этого не легче: оно уже побеждено – побеждено всегда – оно умирает с каждым покойником и погребено на всех кладбищах” (ОД. С. 14).

И не в том ли заключались “трагедия” и “несчастье” “провозвестника Антихриста” что он знал только два имени – “красота” и “сила” – и не хотел узнать имени “Добра”? И не в “несчастном” ли Ницше, как полагал Соловьев, должно было исполниться пророчество Достоевского, который предупреждал, что Антихрист будет “обольщать красотой”?