При всех различиях и несхожести между собой взглядов Толстого и Ницше общим моментом, приобретающим решающее значение для рассуждений и выводов Соловьева, в концепциях обоих этих мыслителей является их отрицание истинности Богочеловечества и Воскресения Христа. В перспективе основного для российской философии религиозного вопроса о “смысле жизни”[1042], и сведение евангельского учения к рационально-моральной доктрине (как у Толстого), и отрицание сверхъестественного характера христианской веры (Ницше) были равной причиной тому, что Соловьев определил обе эти философии как “философии смерти” хотя каждая из них и претендовала на то, чтобы быть “философией жизни” Обе эти теории – “философии смерти”, потому что обе они не признают, недооценивают истинную природу

Добра. А “смысл жизни, – писал философ, – заключается в Добре”. Такой взгляд на смысл жизни требовал вместе с тем и нового взгляда, нового подхода к проблеме самого Добра. Добро, о котором говорит Соловьев, должно быть “чистым”, ибо “без чистоты Добра” без его “полноты” без триумфа Вечного Добра над “величайшим злом” то есть над смертью, жизнь остается лишенной своего “морального характера” и свойственного ей “достоинства”. Жизнь становится “бессмыслицей” абсурдом[1043].

Наиболее красноречиво и образно Соловьев представил борьбу “двух философем” борьбу Добра с “абсолютным злом” в театрализованном диалоге, образующем текст Оправдания Добра. В персонификации двух сил, одна из которых символизирует силу “Князя тьмы”, “Князя мира сего”[1044], то есть того, кто до Воскресения Христа “держал в своих руках власть над смертью, а именно дьявола” (Евр 2:14), а другая – “Вечность” находит свое выражение извечная борьба между началами метафизического зла – того зла, в котором “мир лежит” (1 Ин 5:19), и началами метафизического Добра, основами вечной и абсолютной Жизни. Это борьба между принципами “хаоса” и, как сказал бы Е. Трубецкой, “бессмыслицы мира”[1045], с одной стороны, и “Логосом жизни”, “смыслом жизни”, с другой стороны, – борьба за господство над миром.

Первый из этих принципов как будто побеждает в мире, причем совершается это прямо-таки демонстративно. Торжество этого принципа, этого начала (зла, смерти) очевидно. Всё на Земле становится жертвой смерти, физической деградации и биологического “распада” Это касается всего, что возникло “под солнцем”: минеральных веществ, флоры, фауны, наконец, самого человека и его творений. “Крайнее зло, – как пишет Соловьев в Трех разговорах, – которое называется смертью”[1046], зло, выступающее как смерть, “наглядно” торжествует в мире. Коса смерти сметает с поверхности Земли поколения, которые были, есть и будут. Кажется, сила Добра побеждена. Смотрите, даже сам Бог не избежал смерти!

За первой фигурой этого персонифицированного “образцового диалога” стоят доводы эгоизма, жизни для самого себя, существования, сконцентрированного на самом себе, такого модуса бытия, который российский исследователь назвал метафизическим “самозванством”[1047], в котором уже невозможно выйти из “порочного” замкнутого круга собственного Я, от “себя” к другим. Этот “порочный круг” абсолютно герметичен, он не допускает никакой “коммуникации и коммуны” Это начало говорит от имени того, кто является истинным “богом этого мира”, а именно богом метафизического самозванства, которое в конце времен обретает “обманчивую маску Добра”[1048]. Оно говорит от имени бога, который является абсолютно “бесчеловечным” богом, отрицающим как Воплощение Бога, так и Воплощение Добра.

Именем первой фигуры, участвующей в этом диалоге, является Я, именем второго участника диалога – ТЫ. Насколько первая всегда говорит от своего собственного имени, настолько вторая фигура говорит от имени всего сущего, обнимая силой своей кенотической, жертвенной Любви все поколения человечества, которые были, есть и будут: прошлые, нынешние и грядущие. Первая, сосредоточенная исключительно на самой себе, только подчеркивает полное бессилие человека в его столкновении со злом и смертью; другая – демонстрирует силу человека, которая появляется, как только он перестает быть сосредоточенным лишь на самом себе, перешагивает через барьеры своего врожденного “метафизического эгоизма” как только сила человеческого эгоистического Я преображается в силу “метафизической солидарности” со всем, что существовало, существует и будет существовать.

Первая фигура хочет видеть в прожитой жизни только горизонт, определяющий существование данного человека, – горизонт, исчерпывающий смысл его жизни. Вторая не признает такой горизонт за последний и единственный, и, хотя “дурная”, или биологическая, присущая виду “бесконечность” не может создать ни одной бессмертной, не подвластной смерти жизни, тем не менее господство в мире смерти как “величайшего зла” предполагает и дает надежду на то, что каждое человеческое существо носит в себе “зародыш” “зерно” Вечной Жизни. Первое начало “зримо” торжествует в мире. Второе, казалось бы, не имеет власти над этим миром[1049].

Но означает ли видимый триумф первой позиции в этом мире, что Добро побеждено “Князем мира сего”, “съедено смертью без остатка”[1050], бессильно перед лицом наивысшего зла, то есть перед лицом смерти? И все ли дела и творения человеческие уничтожает смерть? Как соотносятся доводы “Князя мира сего” с “фактом” Воплощения и Воскресения Христа? И воистину ли “воплощенное” и “воскрешенное” в Христе Добро, над которым смерть “уже не властна” (“Смерть уже не имеет над ним власти” – говорится в Послании к Римлянам Апостола Павла (Рим 6:9), сильнее смерти?