“Конец истории” в Краткой повести об Антихристе – это несомненно не только автопародия на теократические сочинения Соловьева История и будущность теократии и La Russie et l’Eglise Universelle, но и выражение триумфа сил зла, проявляющихся в общественно-политических доктринах. Это уже не Богочеловечество, а “бесочеловечество”, и хотя это не чистый атеизм, не полное отсутствие религиозности, но это ложная, фальшивая религиозность, мистификация сущности Явления, извращающая депозит веры. Это не “теократия”, а “сатанократия” Соловьев выявил несколько ее масок и идеологических обличий и воплощений; мы бы добавили последующие, современные.

Перед лицом misterium inquitatis, зла как такового, “самого в себе”, человеческое сознание и знание бессильны. Это зло, если можно так сказать, “чистое зло” коренится гораздо глубже тех слоев, которые находятся в поле достижений этики и моралистики. Зло в этом значении одновременно находится и на уровне более высоком, и на уровне более низком, более глубоком, чем уровни, до которых может подниматься или на которые может опускаться человеческая этика, и единственным эффективным ответом на такое зло является misterium caritatis сверхъестественной Божьей Милости, Божественной Любви. Единственным успешным ответом на misterium inquitatis может быть misterium salutis. Со злом можно успешно бороться только Силой Божьей кенотической Любви и Милости. Человеческая, естественная, находящаяся в границах природных возможностей и сил человека стратегия борьбы с таким злом, к сожалению, никогда не сможет достичь его “уровней” Однако логика Божией Милости и Любви ломает правила человеческой, автономной этики: там, где грех, там щедрее изливается Милость” там, где падение, там проявляется милосердие. Со злом успешно может бороться только любовь, сосредоточенная в самом Боге, ибо “Бог есть любовь” (1 Ин 4:1). Любовь, не имеющая такого источника, никогда не достигнет глубинных корней зла, ибо эти корни – источник зла – находятся вне этики и онтологии нашего мира. Они за его пределами.

Кажется, эти истины не мог усвоить другой наряду с Ницше провозвестник Антихриста и глашатай “лжехристианства” – Лев Толстой. Соловьев, имея в виду Толстого, сетовал на то, что легче расправиться с явным противником христианства, с его “открытым врагом”, нежели с тем, кто для укрепления собственных позиций и взглядов использует христианский камуфляж. Однако еще до того, как Соловьева представил ex post свои доводы против доктрины Толстого в Трех разговорах, он приводил эти доводы в своей переписке с Толстым, а также в более или менее завуалированной форме – в других своих произведениях морального и философского содержания. Соловьев не соглашался с теми положениями учения Толстого, которые были направлены против важнейших истин веры, а именно были связаны с отрицанием божественной сущности Христа и с отрицанием Воскресения (в чем сказалось явное влияние на Толстого либеральной протестантской теологии). Именно отрицание Толстым этих кардинальных истин веры (или попытка поставить их под сомнение), прежде всего истины Воскресения, а также той истины, что “весь мир лежит во зле” (1 Ин 5:19), стало предметом жесткой критики взглядов Толстого в теории Соловьева.

В Предисловии к Трем разговорам Соловьев уже называет эти вещи их истинным именем: “Истинная задача полемики – не опровержение мнимой религии, а обнаружение действительного обмана”[1007]. Он называет Толстого извратителем христианства. Самый главный упрек Толстому заключается в том, что Толстой не признает Воскресения Христа, а также сомневается в необходимости его спасительной Жертвы. На чем основано такое мнение? Соловьев убежден в том, что для постижения необходимости Спасения мира надо увидеть действительность в ее полной, а не суженной перспективе, и в эту перспективу должно прежде всего войти видение и понимание зла. Прежде всего надо признать факт, что “мир лежит во зле” что он отдан “силе Зла” Признание этого факта не может стать чем-то само собой разумеющимся, однако непризнание состояние упадка мира – именно тот исходный пункт, который исключает возможность освобождения мира от зла. Человек, однако, не может признать данный факт, не постигнув его изнутри, ибо понимание собственной греховности, падения, необходимости избавления не может быть навязано извне, оно должно стать актом свободной воли человека и его морального сознания. Одним словом, никто против своей собственной воли не познает падения и не может быть спасенным.

Думается, что главное, принципиальное различие между Толстым и Соловьевым заключается в том, что Толстой в своей программе борьбы со злом исходит из предпосылки исключительной феноменальности и пассивности зла, которому соответствуют такая же феноменальность и пассивность добра. Соловьев же в своих Трех разговорах на эмпирическом, историческом материале, а также на убедительных примерах из Евангелия доказывает, что зло во всяком случае имеет не только пассивный, но и активный, действенный характер. Если бы понимание Толстого (выразителем взглядов которого в Трех разговорах выступает Князь) отвечало сущности зла, то и предлагаемое им решение было бы приемлемым и правильным: зло пассивно и возникает, следовательно, тогда, когда мы на зло “отвечаем” злом. Если бы так было на самом деле, то и результат был бы очевидным: зло исчезнет из мира, если люди воздержатся от действий, которые, с человеческой точки зрения, аморальны, дурны, злы. Отсюда следовало бы, что зло не имеет собственной реальной силы. Однако на самом деле всё совершенно иначе: несмотря на то, что Христос разрывает круг зла и насилия и призывает к этому своих учеников, зло постоянно торжествует в мире. Поступок Христа как Спасителя и его Жертва не разрывают круг зла: это зло по-прежнему активно и господствует в мире. Представления Толстого Соловьев доводит до полного абсурда[1008].

Справедливо писал в этой связи Г. Флоровский, утверждавший, что позиция Толстого – это в сущности этический позитивизм[1009]. Сегодня мы сказали бы, что позиция Толстого в полной мере соответствует принципу, который в позитивистской философии определяется как “правило феноменализма”[1010]. Это правило требует, чтобы при описании действительности придерживаться только тех “данных”, которые выявляются и подтверждаются в феноменах, “явлениях” и не следует искать ничего такого, что скрывалось бы за ними. Аргументация же Соловьева направлена на то, чтобы доказать: невозможно выявить то, что задано, заключено в феноменах добра и зла, оставаясь только в рамках данных феноменов. Именно здесь видит он ошибочность и ограниченность взглядов Толстого, а также его непоследовательность, ибо уже сам факт интерпретации Толстым явлений добра и зла означает, что тот выходит за границы самих этих феноменов. Соловьев с самого начала, уже на исходных позициях, отбрасывает “правило феноменализма”, которое Толстой, напротив, поднимает до уровня исключительного, единственно правильного метода, дающего объяснение всему на свете. Именно потому, что добро и зло обладают ноуменальной силой, доказывает Соловьев в Трех разговорах, необходимо добавить к тем двум факторам (“причинам” добра и зла), на которых настаивает Князь как выразитель взглядов Толстого, называя их “разумом и совестью” еще “третий” фактор, а этим третьим фактором и будет ноуменальное, лежащее за границами нашего мира Добро.

Отсюда вытекает противопоставленное Соловьевым пацифистской толстовской идеологии “непротивления злу насилием” убеждение, что человеческое добро, чтобы победить, должно быть активным, действенным (это и есть “разум и совесть”), но также “вдохновенным”, “навеянным” (EZ. в Трех разговорах настаивает на “вдохновении добра”[1011]), следовательно, принадлежащим к сфере надприродного, сверхъестественного, метафизического Добра, которое и является по сути своей Богом. “Добрый” человек – не тот, кто руководствуется “разумом и совестью”, но тот, кем управляет Добро. Добрым является тот, кто сам “живет в Добре” и только тот, кто живет в Добре, в Боге, живет Его Жизнью, становится исполнителем Добра и воистину исполняет Божью Волю. Сами по себе “совесть и разум” (проповедуемые Толстым, а в Трех разговорах – Князем) могут вывести на ложный путь, и жертвой таких заблуждений как раз является сам Толстой, а также его последователи.

Поэтому борьба за окончательный смысл Добра продолжается до конца мира, и выявить ее направление может только эсхатологическое измерение. Только на эсхатологическом уровне эта борьба входит, говоря словами современного французского философа, в фазу “кризиса”[1012].

Основная ошибка Толстого в этой борьбе, считает Соловьев, происходит от того, что автор Исповеди из платоновской трансцендентальной триады: Добро, Истина и Красота – выделил и выбрал одно только Добро и, отрывая Добро от Истины и

Красоты, как бы “абсолютизировал” его и сделал чем-то иным, чем оно по сути является. Добро, говорит Соловьев, только тогда остается самим собой, когда выступает в единстве с Правдой и Красотой (как писал Норвид, “песня и деяние едины”). Добро, оторванное от Истины и Красоты, становится имитацией, “подделкой”, фальсификатом[1013]. Под маской, под видимостью такого Добра может скрываться абсолютно чуждое Добру содержание, и именно такое “поддельное добро” подлежит разоблачению в Трех разговорах. В этом произведении Соловьев показывает, что если Добро без Красоты “бессильно” ибо не обладает необходимой “силой” “мощью” (той присущей Красоте силой, о которой герой Достоевского говорил: “Красота спасет мир”), то Добро без Истины выглядит еще хуже: Добро за пределами Истины – это Добро, которое игнорирует человека как существо, способное к моральному выбору добра и зла. Таким образом понятое Добро, вне его связи с Истиной, может быть навязано со стороны, может стать предметом манипуляций, сделать человека безвольным орудием в руках внешних анонимных сил, действующих во имя так называемого добра, например добра “человечества” прогресса и т. п. Именно таким Добром, по мнению Соловьева, будет соблазнять людей Антихрист. Внешне, видимо, оно будет выглядеть как христианское, включать целый ряд гуманистических идей и ценностей, будь то лозунги и понятия “всеобщего мира” (“наступил всеобщий мир”), всеобщего “благоденствия”, решение “социально-экономической проблемы” “равенства” доступа к материальным благам, “общей европейской политики”, “мира” любой ценой[1014] и так далее. Такое оторванное от своей трансцендентной Силы “поддельное” добро действует на сознание как анастезия.

Это значит, что не каждое добро, вопреки утверждениям Толстого, является по сути своей “добрым”. А это в свою очередь подтверждает убеждение Соловьева, что, подобно тому как злейшим врагом Истины является не “чистый обман”, а “полуправда” так и самой большой опасностью для Добра является не его противоположность, некое “чистое зло”, которое, как и “чистый обман” может быть “привлекательным, а следовательно, и способным искушать, соблазнительным, только в аду, а не в человеческом мире”[1015] и потому не имеет смысла существования в этом мире, а его “подделки”, “фальсификаты”. И как выразился А. Бесансон, для Соловьева именно такое “фальсифицированное добро имеет привкус конца света”[1016]. Позиция Толстого – это “прельщение добром” (Н. Бердяев), даже такой ценой, как утрата его метафизической и онтологической идентичности, “отдание” Добра силам Зла. Как написал польский исследователь: “Когда зло остается злом – это еще не проблема. Проблема возникает тогда, когда добро перестает быть добром, становится фальсифицированным, растленным. И проблема усиливается, нарастает, когда то, что добром по сути не является, начинает восприниматься как добро”[1017].