В “конце истории” настойчиво звучит мысль о “конце” но совершенно ничего не говорится о Приходе. Создается впечатление, будто история не имеет своего Конца, своего определенного Завершения, а человеческая жизнь становится a rebours “вечной” жизнью, или Жизнью, “впавшей во время”[988]. Адом в жизни последних христиан становится, если можно так сказать вслед за Хайдеггером, “повседневность зла”, “протянувшаяся во времени” и поглощающая все вокруг, это хайдеггеровское “Себя / в Себе” (das Man)[989]. Ожидания первыми христианами Второго Пришествия и Нового начала, обновления творения (Се, творю все новое – “Откр” 21:5) сменились “заботой” о выживании, о “хлебе насущном”, о повседневном существовании. “Бессмертие” стало, позволим себе так сказать вслед за 3. Бауманом, “мгновенным, растворимым бессмертием”, служащим для немедленного употребления[990], эсхатоном – бесцельностью и бесплодностью истории. Время полностью и без остатка вытеснило благовремение (“От начала творения все остается так же” – 2 Петр 3:4). “Концом истории” стало отсутствие “конца”[991]. Адом стал Ад времени, а время стало Вечностью.

Есть в этом, однако, железная логика, ибо, как пишет современный теолог, “кто отказывается от веры в Царство Божие и в господство Бога, должен смириться с безжалостным господством времени, по-своему вечного и непреходящего, должен принять и провозгласить это господство”[992]. По сути, как характеризует эту позицию С. Киркегор, это – языческая позиция, и появиться она могла только в христианстве. “Христианское язычество, – пишет этот датский философ, – не является ни виноватым, ни невиновным, оно не различает того, что относится к дню сегодняшнему, к прошлому, к будущему, к вечности”[993]. Для “христианских язычников”, как говорит Экклезиаст, не существует ничего нового. Не является таковым и “Сам Христос”, напротив, “Он им абсолютно чужд, Он им ни на что не нужен и представляет для них только помеху”[994]. Их девизом являются слова Экклезиаста: “Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем” (Эккл 1:9). “Христианские язычники” пребывают в благоденствии и мире потребительского общества, но это “дурной, ложный мир”, где игнорируются различия “между добром и злом, между правдой и ложью”, тот мир, который Христос, принесший с собою “войну и меч”, пришел разрушить. Такой мир приобретается ценой отказа от “истины”, ибо “истина” так же как добро, прежде всего “разделяет”[995].

Когда сегодня, в эпоху подведения итогов и сведения счетов с модернизмом, во времена, которые Ф. Фукуяма назвал “концом истории” мы перечитываем Краткую повесть Соловьева, мы видим в ней не только пародию на его собственный теократический “проект”, но и пародию на все те нынешние философские “проекты”, которыми так щедро одарила нас “эпоха и модерна и постмодерна”[996] и которые, считая своей особой, исключительной миссией, так сказать, завершение истории тем или иным способом, предлагали ключ для того, чтобы её “замкнуть” К числу таких проектов относятся и кантовский проект “Вечного мира” (“Исполнилось обещанное! Наступил вечный всеобщий мир!”)[997]; и гегелевский проект “конца истории” как “гражданского общества”[998]; и представления Маркса об истории как о конце всякой философии, на смену которой должен прийти общественный “праксис”; и контовская идея Прогресса и Религии Человечества; и представленный Ф. Фукуямой “проект” “конца истории”[999], говоря уже о том пасквильном видении всеобщего озверения, за которым маячит призрак “последнего человека”[1000]. Этот человек предстает как некто, кто, по ироничному замечанию Ницше, “жмурится” похваляясь, что он “изобрел счастье”[1001]; как некто, кто, как в свою очередь напишет в своем пасквиле Соловьев, хочет не только есть и спать, но еще и жаждет развлечений[1002]. Это существо даже трудно назвать “человеком” в том значении данного слова, которое выработалось и укрепилось в европейском гуманизме. Именно оно, по мнению Ницше, будет “жить дольше всего”[1003], хотя трудно назвать это существование Жизнью.

В контексте разоблачений Соловьева-эсхатолога нас не должны удивлять слова, принадлежащие одному из “стражей” христианского depostium fidei – человека, который, отвечая на вопрос о смысле истории в контексте современной эпохи (постмодернизма), написал, что история может дополнить себя только “вне истории”. Если принять эту истину, она неминуемо приведет к утверждению, что “Спасение мира заключается в трансцендентности мира как такового”, и Воскресший из мертвых является живым свидетельством того, что эта трансцендентность, без которой мир остается миром абсурда, “не ведет к пустоте”. В этом свете и фигура Антихриста должна предстать как образ того, кто держит в своих руках человека не только в момент Падения и Греха, но и в том, что Э. Чоран назвал бы “Падением во время”. Он удерживает человека в “Аду времени”, делом его рук становится, как пишет теолог, “полное замыкание деяний мира в их собственной л о г и к е” (разрядка автора. – Я.К.)[1004]. В этом смысле он является личной антитезой Пришествия Бога и Его живого присутствия в деяниях мира и человека вплоть до их конца, “до конца света”.

Может быть, именно поэтому в Краткой повести Соловьева самым слабым местом являются события, описанные на ее последней странице: молитва старца Иоанна, признание профессором Паули Папы как главы уже объединившихся христианских Церквей (Tu est Petrus), поражение Антихриста и его пророка Аполлония, возвращение к жизни всех, кого умертвил Антихрист, и движение всей толпы христиан во главе с Петром, Иоанном и Павлом к Божьей горе, к Синаю, на встречу с Христом, “сходящим к ним в царском одеянии и с язвами от гвоздей на распростертых руках” и высокопарный финал (“с разных сторон бежали еще иные восторженные толпы: то были все казненные Антихристом евреи и христиане. Они ожили и воцарились с Христом на тысячу лет”). Банальный хилиазм и forte милленнаризма (“на тысячу лет”) вытесняет здесь эсхатологическую апофатику и поэтику МОЛЧАНИЯ, которое заполняет “все дни до скончания века” (Мф 28:20).

Возможно, поэтому лучшим завершением Краткой повести является именно то, что “рукопись обрывается” а дальнейший ход событий читающий ее (r.Z.) “помнит только в главных чертах”[1005]. И хотя здесь он достаточно краток, все же последние фразы о том, что должно “наступить” – это уже чистейший религиозный кич, использующий тот же финал – ’’Завершение” что и автор Книги Иова (Иов 42:10–16), как прием киркегоровского “повторения”[1006].