На страницах Трех разговоров вся действительность предстает как сложное, многозначное явление, в котором каждый компонент имеет свое диалектичекое дополнение, свою диалектическую противоположность, свою диалектическую тень. Каждая идея имеет свою “контридею” каждому “да” сопутствует его диалектическое “нет”. В мире, в котором “черт своим хвостом туман […] намахивает”[963], чувственно постигаемая действительность вдруг начинает обретать новый смысл и новую окраску, всё начинает меняться и двоиться на глазах, всё, оказывается, имеет свою диалектическую “тень”…
В вопросе о распознании “самого Христа” центр тяжести метафизических разоблачений Соловьева смещается в сторону того парадокса, который уже несколькими веками раньше сформулировал автор De servo arbitrio[964], а в современном мире, в несколько видоизмененной форме, повторил в своей “диалектической теологии” К. Барт, сказав, что “религия – это неизбежно суррогат, продукт человеческий, а в определенном значении даже “безбожие”…”[965], поскольку она пытается “засыпать” пропасть, отделяющую Бога от человека (а ведь эту пропасть “засыпать” невозможно!). Этот парадокс показывает, что можно быть “религиозным” человеком, можно жить в религии и с религией, но без Бога, без Христа и даже против Бога, против Христа. В этом смысле опасность со стороны Антихриста угрожает каждому человеку, как верующему, так и неверующему, при этом самой большой опасности со стороны Антихриста, как скажет Хайдеггер в одной из своих лекций по “феноменологии религиозной жизни”, подвергаются “религиозные”, “верующие” люди. В этом смысле “появление Антихриста – это не случайный, мимолетный эпизод, а нечто, что решает судьбу каждого человека, в том числе и верующего человека”[966]. Коротко говоря, приход Антихриста, согласно интерпретации, которую дает Посланию к Фессалоникийцам Хайдеггер, является проверкой, испытанием веры человека, точнее – того, что он еще “пребывает в вере”.
И в самом деле: если посмотреть на духовные основы жизни граждан “Соединенных Штатов Европы” в XXI веке, то можно упрекнуть их во многом, за исключением одного – недостатка “религиозности”. Напротив, то, что действительно исчезает с европейской арены XXI века, отмирает в обществе на наших глазах, – это не религиозность, а как раз “теоретический материализм”. Мы становимся свидетелями небывалого роста, расцвета “спиритуализма”, неогнозиса, то есть религиозности, предназначенной скорее для посвященных[967], для мудрых, нежели для простаков и “младенцев” (напомним, что в Евангелии Христос говорит Богу: “Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам”. – Лк 10:21), представляющей собой более сплав различных восточных верований, культов, магии, оккультизма, нежели верность основам христианского вероучения. Это неудивительно, ибо только на такой основе “практического материализма” жителей “Соединенных Штатов Европы” могут быть успешны деяния “чудодея по имени Аполлоний, человека несомненно гениального, полу-азиата и полуевропейца, католического епископа in partibus infidelium“, который “удивительным образом соединит в себе обладание последними выводами и техническими приложениями западной науки со знанием и умением пользоваться всем тем, что есть действительно солидного и значительного в традиционной мистике Востока“ (“в народе будут говорить, что он сводит огонь с небес”)[968]. И благодаря этим своим способностям маг Аполлоний, – который “придет к императору” и “поклонится ему как истинному сыну Божьему”, и объявит, “что в тайных книгах Востока он нашел прямые предсказания о нем, императоре, как о последнем спасителе и судье вселенной”, – устранит потом двух “свидетелей Христа”, использовав свою силу для убийства.
Хотя, как пишет Соловьев, в Европе начала третьего тысячелетия “таким понятиям, как Бог, сделавший мир из ничего, и т. д., перестают учить уже и в начальных школах”[969], однако общество, которое он описывает, во всяком случае не является атеистическим. Это по-своему религиозный мир, хотя и “безбожный” в глубочайшем значении этого слова. Misterium inquitatis Апостола Павла (“Тайна беззакония уже в действии…” – 2 Фесс 2:7) формируется в лоне самого христианства, вытекает из его русла (“теперь появилось много антихристов […] Они вышли от нас, но не были наши: ибо если бы они были наши, то остались бы с нами; но они вышли, и через то открылось, что не все наши”. – 1 Ин 2:19). Деяния Misterium inquitatis, “тайны безбожия”, формируются в лоне “религии”, ибо только в таком, по-своему “религиозном” мире может получить развитие то, что Соловьев определяет эвфемизмом “антихристианство”[970]. Это “антихристианство” (может быть, вернее “антихристицизм”, как уточняет М. Здзеховский, имея в виду неприятие именно Христа[971]) не является простой антитезой христианству, не является “воинствующим” атеизмом, а по сути представляет собой акт религиозной “узурпации” акт метафизического “самозванства” как напишет об этом позднее русский философ Г. Тульчинский[972]. И мы не поймем сущность этого акта, если упустим из виду, против Кого он был по существу, изначально, в глубинах своей “безбожности” и “бесправности”, направлен, а именно, как доказывает в Трех разговорах r.Z, – против Христа.
“Во всяком случае, – говорит r.Z., – несомненно, что то антихристианство, которое по библейскому воззрению – и ветхозаветному, и новозаветному – обозначает собою последний акт исторической трагедии, – что оно будет не простое неверие, или отрицание христианства, или материализм и тому подобное, а что это будет религиозное самозванство, когда имя Христово присвоят себе такие силы в человечестве, которые на деле и по существу чужды и прямо враждебны Христу и Духу Его”[973].
Антихрист, во всяком случае, не старается отвести своих подданных от религии. Он только стремится отвести их от Христа и от того, чтобы они пошли за ним во имя окончательного избавления, “последнего спасения”[974]. Впрочем, такая постановка вопроса не совсем корректна: ведь согласно “катехизису” Антихриста никакого “настоящего” Христа нет, не было и не будет, ибо единственный истинный Мессия, “Сын Божий”, “последний спаситель” – это он сам[975]. Ведь, по его представлениям, Христос (Иисус) при всем своем моральном совершенстве был всего лишь обыкновенным человеком, который жил и разделил судьбу всех смертных людей. А верить в Того, кто, может быть, является мифом, “вымышленным Апостолом Павлом”[976], разделять веру в Его чудесное Воскресение из мертвых и в Его Вечную Жизнь, в Царство Божье, и так далее – это значит идти против здравого смысла. “Настоящий” Христос-Мессия никогда не существовал, и теперь уже не только для ученых и интеллектуалов, но и для многих обыкновенных людей он является всего лишь “историческим воспоминанием”[977]. В этом месте М. Здзеховский очень удачно приводит слова Священного Писания: “Кто лжец, если не тот, кто отвергает, что Иисус есть Христос? Это антихрист, отвергающий Отца и Сына” (1 Ин 2:22)”[978]. Таким образом, в мире, приближающемся к своему концу, борьба за Христа, за “самого Христа”, становится последней битвой христиан, и наибольшим искушением является САМ ХРИСТОС!
Справедливо замечает также А. Мацейна, что “Антихрист появляется всюду там, где Христос оказывается хотя бы немного уязвленным”[979]. В последнее время потеряли свои позиции и сошли со сцены учения, которые традиционно считались враждебными христианству: “атеизм” и “материализм” Но на поле битвы остался сильнейший враг – чистый “спиритуализм”, искушение гнозы и отрицание Воплощения. Но что может быть большим “уязвлением” Христа, большим отрицанием истины Христовой, чем отрицание Воплощения в нем божественного начала или пародия на такое Воплощение? И в самом деле, не нужно обладать особой проницательностью, чтобы в “самозванстве” и самопрокламациях “Императора-сверхчеловека”[980] распознать семена очень старой гностической ереси. Ереси, отрицающей Воплощение[981] и противопоставляющей “космического Христа” тому Христу который был в истории (Иисусу), ереси, согласно которой реальным является только “космический Христос”, или универсальное космическое Сознание. Реальным является, таким образом, Абсолют, который приходит к самопознанию посредством целого ряда исторических манифестаций, в ряду которых не единственной, а очередной, одной из многих была манифестация “исторического Иисуса”. Иисус, согласно метафизическому учению Самозванца, является всего лишь его предшественником, эманацией[982], зато о себе самом Самозванец говорит: “Я прихожу последним, в конце истории, именно потому, что я совершенный, окончательный спаситель. Тот Христос – мой предтеча. Его призвание было – предварить и подготовить мое явление”[983]. Лишение Христа всего, что составляет его достояние, достигает своего апогея в метафизическом трактате Соловьева: самозванец присваивает себе даже имя, подтверждающее его единство с Богом Отцом: он утверждает Я ЕСМЬ (в Ветхом Завете: “Я есмь сущий”: Исх 3:14; в Новом Завете: "… сказали Ему: Кто же Ты? Иисус сказал им: от начала Сущий”: Ин 8:25, и параллельные места в других Евангелиях).
Если мы попытаемся выявить окончательный смысл разоблачения, совершаемого Соловьевым, то придем к твердому убеждению: Соловьев мог считать относительными, подлежащими изменениям любые другие составляющие элементы христианского вероучения, но единственное, что в христианстве не поддается никакой “замене”, никакой подмене, никакому преуменьшению значения, что должно остаться неприкасаемым, – это “Сам Христос”[984]. Именно “Сам Христос” остается “незаменимым”, или как сказал Иоанн Павел II, “неповторимым!”[985]: ни Сократ, ни Будда, ни Магомет его заменить не могут. Только Он, и никто другой, является единственным и “окончательным спасителем” Он является Мессией, хотя, как и говорит об этом Краткая повесть Соловьева, “в конце истории” многие объявятся, кто его именем будут говорить “Я есмь”
При всей относительности поднятых вопросов из Краткой повести Соловьева следует один несомненный вывод, определяющий критерий распознавания “самого Христа” В какафонии “голосов” которые смешиваются в речах Антихриста, можно различить “голоса” различных религиозных пророков, реформаторов, философов, но нет там единственного “голоса”: “голоса” молчания, или голоса “самого Христа”[986]. Между тем только этот “голос” мог бы принадлежать Христу среди шума и гама вселенского собора, созванного Антихристом, и проводимых им реформ. Этот “голос” (“Всякий, кто от истины, слушает гласа Моего!” (Ин 18:37) услышал и узнал Достоевский в Легенде о Великом Инквизиторе, услышали и признали Отцы Церкви. Аналогия в молчании Христа в Легенде о Великом Инквизиторе и в Краткой повести Соловьева бросается в глаза[987]. Великий Инквизитор говорит, Христос молчит. Антихрист говорит, Христос молчит. В обоих случаях окончательным критерием распознания Христа является “Сам Христос”, а Он “молчит” но именно поэтому в “конце истории” его можно распознать, он остается узнаваемым. Игнатий Антиохийский сказал бы: “Кто расслышал голос Его, тот понял и Его молчание”