В Оправдании Добра Соловьев не поднимает проблему метафизического, иррационального зла, так же как не поднимает он эту проблему – со всем вытекающими отсюда последствиями – в своих произведениях “теократического” периода. Возможно, причина в том, что подобная попытка уже в своем исходном моменте представлялась мыслителю делом, которое поставит под сомнение многие позиции его моральной веры в существование “чистого Добра”, в возможность его реализации в истории. Такая попытка, в сущности, вызвала бы вопросы о провозглашенной им автономии Добра и отношений между “независимостью” этики и метафизикой. И пришлось бы усомниться в представленной Соловьевым концепции моральной свободы – свободы исключительного выбора одного только Добра. Такая попытка несомненно поставила бы вопрос о том, как соотносится изложенная в Оправдании Добра концепция моральной свободы с таинством человеческой свободы, то есть с той сферой, которая связана и с тайной зла.

Соловьев построил свою этическую теорию полностью вне контекста “положительной религии” и “метафизики”, а это значит и вне контекста метафизики зла. В этом значении мы можем, обратившись к понятиям, представленным в известном произведении Канта на тему “радикального зла”, определить моральную концепцию Соловьева как попытку создания этики “в границах одного только разума”[862]. Измерение метафизического зла – зла, которое, говоря языком известного представителя герменевтики, “уже есть”[863], – сведено здесь до исключительно этического измерения; зло в его надэмпирическом, мифическом измерении оказалось здесь полностью рационализованным и “демифологизированным”. “Этическое представление о зле” если можно так сказать вслед за П. Рикёром, в моральной философии Соловьева абсолютно и полностью вытеснено “трагическими” представлениями[864].

Попытка, которую предпринял Соловьев, была в сущности одной из многих попыток теодицеи Нового времени, которую можно назвать “бонизацией зла”[865], и ценой этого стало не только устранение проблемы “радикального зла”[866], уход от этой проблемы, но и, образно говоря, попытка “отсечь голову” этой проблеме. Идеи тоже имеют свой фатум. Духовные и экзистенциальные переживания философа, начинающиеся с момента его второй поездки в Египет (1898), демонстрируют, что проблема метафизического зла, вытесненная за пределы философского, рационального дискурса в Оправдании Добра, обрушивается на него со всей своей “мощью”[867]. “Апологет Добра”[868] воочию, на собственном опыте убеждается в том, насколько поверхностной и близорукой была его перспектива рассмотрения зла. Как сказал по этому поводу современный теолог, “тайна зла – это не фиговый листок, прикрывающий нереальные фантазии и мифологические догадки: это удар такой силы, которая исключает нанесение несмертельного удара орудиями рационалистической гильотины”[869].