Высшей целью исследования Соловьева была попытка вывести этику из идеи автономии Добра, независимой от религиозных и метафизических предпосылок. Этому автономному, абсолютному, “чистому Добру” (С. 22–23) Соловьев подчиняет всю полноту, всю целостность жизни во всех ее проявлениях, во всех ее сферах – общественной, политической, экономической и так далее. Он считает, что во всех этих сферах в ходе “исторического процесса” осуществляется абсолютное Добро, а Добро, исполнившееся, реализованное на Земле, – это и есть Царство Божье. В этом значении Добро является не только абсолютной моральной н о р м о й, но и реальной основой организации всей жизни. Поскольку Добро само по себе абсолютно, моральные принципы также имеют абсолютный, автономный характер. Эти принципы определяют нормы всей жизни и находят преломление в частных, отдельных принципах, которые в свою очередь регулируют и формируют жизнь индивидуума, жизнь семьи, народа, государства, всего общества.
Генезис нравственности, как мы уже отмечали, Соловьев выводит из чувства стыда. Стыд, хотя и связан с видовой сущностью человека, “выходит за пределы” биологического вида. Только ощутив стыд, “человек становится человеком в полном смысле” (С. 166). Видоизменение первичного чувства стыда порождает человеческую совесть. И так же как “стыд между людьми” вызывает чувство общности и межличностных связей, так “религиозный стыд” приводит к “страху Божьему” (“… страх Божий остается […] как “религиозный стыд” – С. 174). В итоге абсолютная основа Добра открывается как “стыд”, “совесть” и “страх Божий”
“Итак, – пишет Соловьев, – нравственное добро по самому существу своему есть способ действительного достижения настоящего блага, или блаженства, т. е. такого, которое может дать человеку устойчивое и окончательное удовлетворение. Благо (и блаженство) в этом смысле есть только другая сторона добра, или другая точка зрения на него, – между этими двумя понятиями такая же внутренняя связь и такая же невозможность противоречия, как между причиной и следствием, целью и средством и т. п.” (С. 178).
Проблема Добра тесно связана с проблемой смерти как “наивысшего зла” Триумф Добра – это победа над смертью. Смерть демонстрирует господство видового начала, с ее появлением разрушается целостность человеческой личности. Возвращение единства и целостности человека – это победа принципа жизни над принципом смерти, и в этом, в сущности, заключается победа Добра над “наивысшим”, “окончательным” злом, то есть над смертью. Триумф Добра – это замена череды следующих друг за другом поколений абсолютной ценностью индивидуума, или личности, в том значении, какое в окончательном виде наступит в Царстве Божием (С. 165, 172–174, 225–226). Именно к этому, то есть к победе над смертью, должна вести “истинная нравственность”. Поэтому, пишет Соловьев, ’’нравственность, не ведущая к действительному бессмертию и нетлению, не может, строго говоря, называться самозаконной, ибо она явно подчиняется чуждому закону материальной жизни” (С. 180).
Поэтому также Добро у Соловьева (иначе, чем у Канта) имеет не формальный, а вполне реальный характер и относится как к разряду долженствования (Sollen), так и к разряду существующего бытия (Sein). Добро в категории долженствования (того, что должно быть) представляет собой абсолютную норму поведения, но на этом его сущность во всяком случае не исчерпывается. Если бы добро было только такой нормой, принципом морального поведения, если бы оно было связано только с тем, как должно, надо поступать, и не существовало бы в реальной действительности, то это означало бы капитуляцию Добра перед “наибольшим злом” то есть перед смертью, означало бы отдачу реального бытия в распоряжение смерти и признание “закона смерти” в качестве единственного господствующего в мире закона.
Поэтому Добро у Соловьева – это не только правило поведения, но реальная и действенная основа, превращающая мир из места видимого торжества смерти в пространство торжествующей Жизни. Это реальное Добро в высшей степени открылось и проявилось в Том, кто “победил (попрал) смерть” или в Богочеловеке. Именно в Нем в полной мере выявилась победа Добра над “законом греха” и “законом смерти” (С. 180). Бердяев справедливо замечает, что у Соловьева вера в Бога является верой в то, что существует добро, что добро реально […] Победа над смертью и тлением, или достижение всеединства, означает преображение не только человека, но и вселенной[827].
Такое реалистическое понимание Добра отличается как от кантовского понятия “бессмертия”, так и от кантовского понятия “Бога”. Если у Канта “бессмертие” и “Бог” – это только постулаты практического разума, и единственной достойной вещью в мире является только добрая воля, то у Соловьева реальное бессмертие и реальное существование “Бога” являются условиями реального торжества Добра в мире. Кроме того, если Кант придавал Добру формальный характер, отделяя благо от Добра, то в теории Соловьева Добро отличается от блага не своей сущностью, а только в аспекте трудностей преград на пути достижения этого блага. Этика чистого долга не может находиться в противоречии с эвдемонизмом. Автономия же добра требует, чтобы оно было совершенно, а это и есть благо (С. 178). Не существует противоречий между этикой долга (обязанности) и эвдемонией.
От формальной этики Канта позицию Соловьева отличает онтологический реализм Добра. Добро у Соловьева – это, говоря языком схоластики, norma normans, а вместе с тем ет realissimum. Добро имеет и формальный аспект, и аспект реальный, связанный с действительностью. Сохраняя свою нормативную ценность, оно в то же время является целью отдельного человека и общества. Поэтому в индивидуальной и общественной жизни не может быть внутреннего противоречия между нормативным Добром и “благом”, а также “благочестием” Эти ценности по сути своей тождественны и различаются только в зависимости от разных точек зрения, от “оптики” их восприятия. Добро должно быть востребовано и оценено как таковое, само по себе, а благом и благочестием оно становится при его осуществлении в конкретных делах.
То обстоятельство, что Добро не всегда побеждает в мире, вовсе не свидетельствует о том, будто Добра не существует. Это обстоятельство только указывает, что существует реальная г р а н и ц а, на которую, как отмечал Соловьев, обратил внимание “великий немецкий философ” (Кант), а именно граница между бытием и долгом, между тем, что есть, и тем, что должно быть, между Sein и Sollen. Эта пропасть, пишет Соловьев, с одной стороны, доказывает, что в мире господствует и правит “закон греха”, но с другой стороны, убеждает в том, что борьба с этим “законом” возможна только на основе “закона милости”, или надприродного Добра. Человек как существо, “сотворенное по образу и подобию Божьему” во всяком случае, действенным образом может сотрудничать, действовать совместно с этой Милостью и этим Добром. “Призвание человека” заключается именно в реальном сотрудничестве и взаимодействии с Милостью и Добром. И только при условии такого реального сотрудничества человека с Добром оно победит зло в мире, Добро восторжествует над “законом смерти” В этом заключается истинное призвание человека как личности.
Эта личность обладает вечной сутью, вечным “содержанием” но как преграда на пути реализации этого содержания вырастают две “химеры” – химера “эгоизма индивидуумов” и химера “без-личностного общества” (С. 227). И так же, как не существует противоречия между добром отдельного человека и Всеобщим Добром, так же нет противоречий между индивидуумом (отдельным человеком) и обществом (С. 223). Идеальное Добро доступно каждому человеку в его реальной личной жизни. Индивидуумы, стремящиеся к этому Добру, образуют кантовское “Царство Целей”, но это “царство” имеет уже не только характер, определяемый постулатами, напротив, оно реализуется в определенных условиях времени и истории, “здесь и сейчас”, и в процессе такой реализации, в “историческом процессе” преодолевая различные, как внешние, так и внутренние, “помехи” преграды, становится Царством Божиим. Поэтому “бессмертие” и “Бог” не могут остаться только постулатами практического разума, они неизбежно должны стать реальными условиями действия Добра в мире. Соловьев пишет: “То высшее начало, с которым связывает нас религиозное чувство, не есть только идеальное совершенство. Совершенство в идее доступно и самому человеку. Но человек бессилен осуществить свое совершенство, сделать свое добро настоящим благом” (С. 178). В бессилии человека выявляется его зависимость от Того, в Котором эти три разделенные в мире людей универсалии – добро, счастье и благочестие – тождественны одна другой и обретают в своей зависимости от Бога вечное и нераздельное единство.
И так же как нравственный прогресс отдельного человека означает реальное приближение этого человека к абсолютному Добру, так и история является реальным осуществлением ее абсолютной Цели, а именно Царства Божия, и “мировой процесс” вытекает из существования абсолютного Добра. Однако наступить это Божие Царство может только на основе свободного и сознательного выбора и действий людей. Царство Божие, утверждает Соловьев, явится тогда, когда общество дозреет до свободного и сознательного выбора того, что является добром, а не того, что добру противоположно, – зла. Истинным исполнением завета Евангелия является принцип осуществления Добра на основе общих, совместных действий, а не на личной и тем более не на эгоистической основе. Спаситель сказал: “Будьте совершенны, как Отец наш небесный”, обращаясь “к каждому человеку, но не в отдельности, а лишь вместе с другими (будьте, а не будь)” (С. 225–226), и в этих словах сформулирован принцип реализации морального совершенствования как совместного общественного действия, выявлен его “соборный” характер.
Царство Божие явится в результате реального действия Добра в мире и охватит все стороны и уровни жизни. Оно будет простираться на неживую природу на жизнь минералов, на жизнь примитивных организмов, на всю органическую жизнь, вплоть до высшего ее уровня – духовной жизни. Оно охватит отдельного человека (индивидуума), семью, нацию, общество, Церковь, государство. Моральное совершенство – это состояние, в котором “реализуется безусловное значение всякого существа” (С. 210). Поэтому нравственность Соловьев ставит над индивидуумом, семьей, народом, обществом, Церковью и государством. Всеобщее Добро исторически определяется данным государством и изменяется со временем, в историческом процессе. Но это не значит, что абсолютная норма, которая определяет “то, что должно быть” в какой-то период, под действием и давлением каких-то внешних по отношению к ней условий и обстоятельств перестает быть обязательной.
Итак, мы рассмотрели в основных чертах соловьевскую концепцию Добра в религии и истории, стараясь выявить ее наиболее существенные и характерные черты, не вдаваясь в конкретные исторические отношения, не выделяя вклад отдельных субъектов – личностей, народов, государств, религий – в реализацию определенных аспектов всеобщего Добра. Мы не касались таких частных, специфических и весьма важных для моральной философии Соловьева проблем, как “национальный вопрос”, “уголовный вопрос” (проблема смертной казни), проблемы войны, проблемы отношений между нравственностью и правом, экономические и другие проблемы, которым посвящены вторая и третья части Оправдания Добра. Мы не ставили своей целью ни описание, ни полную реконструкцию нравственной философии Соловьева как таковой, ни анализ всех проблем, ее составляющих. Нашей целью была только попытка выявить связь между идеалом автономной этики Соловьева и проблемой зла.
В этом контексте представленные тексты Соловьева и проведенный нами анализ этих текстов позволяют утверждать, что постулат автономной этики, независимой от религии, по сути так и остался у Соловьева всего лишь постулатом, а метафизика и религия, выгнанные им, по выражению известной поговорки, “в дверь” возвращаются в его “автономную” этику “через окно” Не называя буквально Добро “Богом”, Соловьев по сути все время использует эти понятия как взаимозаменяемые, и никакие формальные уловки (С. 178 и далее) не могут скрыть этот факт. Его мышление в моральной сфере, обращающееся к проблемам нравственности, не является “автономным” независимым от религиозных и метафизических положений, и по сути, как сказал современный философ, целиком находится в парадигме “религиозного мышления”[828].
И если мы теперь сравним идеи, изложенные в Критике отвлеченных начал и в Оправдании Добра, то вынуждены будем согласиться с К. Мочульским, который писал, что трудно себе представить более решительное отречение от прежних заветных верований. Раньше Соловьев выводил понятие добра из понятия Бога, теперь понятие Бога он пытается вывести из понятия добра[829]. Тем не менее, вопреки намерениям философа, – заключает современный исследователь, – “Соловьев искал, однако, корни этики в религии”, или, скажем, “в метафизике”[830].