Обрисованная выше модель будущей абсолютной и единой религии Богочеловечества, или, иначе говоря, вселенской теократии, объясняет в то же время связь между иудаизмом и христианством в ее реализации. Идеал теократии в зародыше был осуществлен уже в теократии древнего Израиля, однако свое полное и конкретное выражение получил только в христианстве. Христианство не стоит в оппозиции к иудаизму, но и не является всего лишь простым его продолжением, христианство выходит за пределы иудаизма и вносит в теократию Израиля элемент существенного novum, уходящего за горизонты представлений, заложенных в Ветхом Завете. “Евангелие Христово, – пишет Соловьев, – это евангелие царства” Оглашая Добрую Весть “о приближении” Царства Божьего, Христос оглашает надежду на нечто новое, нечто “небывалое”.

Если Евангелие Христа, спрашивает Соловьев, является “Евангелием Царства” то как это понимать? Идет ли речь о том Царстве, которое наступает “внутри”, или оно требует от человека активности, деяния в мире? Может ли это Царство наступить без достойного и активного участия того, кто только получает “весть” о его приходе, или, напротив, необходимо активное, заинтересованное участие, обеспечивающее сам его приход? Ответ на эти вопросы дает сам “Основатель религии Богочеловечества, и ответ этот, как подчеркивает Соловьев, никак нельзя считать простым и однозначным. Например, говоря о том, что “царствие Божье внутри нас” Спаситель в то же время сообщает, что “царство Божье силою берется и лишь употребляющие усилия добывают его”[596]. Как же понимать, спрашивает философ, эти, казалось бы, “противоречащие между собой и исключающие друг друга” положения?

Отвечая на вызванные этими сомнениями вопросы, Соловьев утверждает, что Божье Царство надо понимать и как внешнее, и как внутреннее в неразрывной связи того и другого. “Есть царство Божье внутри нас, – пишет он, – есть оно и вне нас”[597]. Задачей является восприятие его в единстве и целостности этих двух составляющих элементов. Это значит, что Царство, которое находится “внутри нас”, чтобы стать реальностью, должно проявиться внешне, в поступках, в делах. Именно в этом состоит полнота Царства: оно не ограничивается духовной стороной, не останавливается на этом, но должно проявиться в мире активно, в действиях.

Этот подход одновременно объясняет и то, почему философ с таким убеждением выступает против современных ему форм банализации, и субъективизации христианства и его миссии в мире, против растворения христианского Послания в упрощенных, легко усваиваемых миром формах, против сведения его к частному делу, к индивидуальной религиозности[598], к домашнему” или “алтарному”[599], христианству, к личным святыням, к благотворительной деятельности и т. п.; и то, почему любой уход христиан в сферу субъективных религиозных переживаний, их отказ от активного участия в реальной общественной жизни, в делах, имеющих политическое и экономическое значение (например, в деле отделения Церкви от государства, целью которого является изоляция христиан от проблем действительности), он рассматривает как вариант старой ошибки в новом обличье или как проявление противоречащего истинной гипостатической целостности личности Христа фактического несторианства, той несторианской ереси, которая многократно осуждена Церковью и постоянно возрождается, возвращается в новых формах.

С этой точки зрения философ осуждает и тот, пользуясь выражением Трубецкого, “практический монофизитизм, или фальшивый пиетизм, который мечтает, чтобы душа погрузилась в созерцание Божества, оставив мир его собственной судьбе и власти” Отбрасывая этот по сути своей обскурантистский, проистекающий из неверия в реальность Воплощения взгляд, философ призывает христиан к участию во всех сферах жизни и напоминает, что христиане охотно ссылаются на слова Христа: “Отдайте Богу Божье, а кесарю кесарево” однако забывают часто о других его словах: “Дана мне всякая власть на небе и на земле”[600].

Уклонение христиан от ответственности за мир Соловьев считает не неизбежностью, а “моральным падением” христианства. Выявлением этого падения может служить подход христиан к проблемам бедности и нужды, нередко используемый для оправдания нравственного двуличия. Опираясь на слова Христа (“нищих всегда имеете с собою” – Ин 12:8), которые поддаются преувеличению, фактическому искажению и ложной интерпретации, люди вырабатывают амбивалентный, двузначный подход к бедным, что никак не может быть последним словом христианства и христиан в отношении к проблеме нужды, нищеты и бедности, так же как не может быть таким последним словом сама по себе одна лишь милостыня. Идея Церкви, говорит философ, такова, что обнимает собой все человечество, всех людей, в том числе бедных, убогих и нищих. Посредством усилий человечества может быть достигнуто единство заветов Евангелия и жизненной практики.

С точки зрения “христианской политики” и религии Богочеловечества философ рассматривает также проблему национальных антагонизмов. Хотя разделение на народы и национальные государства является реальным состоянием христианского мира, однако с религиозной точки зрения оно не может быть окончательной и господствующей формой жизни человечества. Именно с религиозной точки зрения, как утверждает Соловьев, это деление “должно быть подчинено высшему моменту, хотя и с сохранением национальной свободы и государственной формы отношений”[601]. Таким “высшим моментом” является идеал, на который указывали уже библейские пророки, преодолевавшие религиозный партикуляризм и национальный эгоизм и считавшие, что идеал и цель человечества – опирающееся на принципы свободы и взаимной любви вселенское, всемирное братство народов и наций[602].

Целью Человечества является полнота Богочеловеческой жизни будущей вселенской, всемирной теократии. Идеал этой теократии in nuce заключается в идее божественной Троицы[603]. Из этой тройственной сущности Соловьев выводит идею гармоничного сотрудничества “трех властей” а именно “священника”, “царя” и “пророка”. Этим трем теократическим властям в будущей вселенской теократии должны соответствовать три сферы жизни: религиозная, политическая и общественная, а также отдельные сферы деятельности, символически обозначенные такими понятиями, как “авторитет”, “власть” и “свобода”[604].