Особая, исключительная роль в теократическом проекте Соловьева принадлежит “теократическому” еврейскому народу. Эта роль заключается в том, что с историей Израиля вообще связана вся история мировой, вселенской теократии, начиная от обновления теократии в Завете, заключенном между Богом и Авраамом, и кончая рождением и Явлением Мессии, Богочеловека. Однако существует серьезная, болезненная проблема, которая бросает тень на этот народ и мешает осуществлению идеи вселенской теократии, и эта проблема заключается в том, что еврейский народ не признает Христа как Мессию, как Богочеловека. Это вместе с тем основная причина разобщения, разлада между евреями и христианами, многовекового религиозного и исторического антагонизма между иудаизмом и христианством. Деятельность пророков, которые провозглашали всеобщность избавления, значительно способствовала тому, чтобы избавить Израиль от национального сепаратизма и религиозной исключительности, однако решающее препятствие к этому, заключающееся в непризнании Мессии Богочеловека, существует до сих пор. Однако, по мнению Соловьева, тот факт, что евреи не признают во Христе Мессию, в большей мере является виной самих христиан, нежели евреев. Проблема, пишет Соловьев в своем сочинении Еврейство и христианский вопрос, заключается в том, что “евреи всегда относились к нам по-еврейски, мы же, христиане, напротив, до сих пор не научились относиться к евреям по-христиански” Истинно христианское отношение к евреям определяют заветы Евангелия, так же, как отношение евреев к “неверным” (по-еврейски к “гоям” – goim) определяют основы иудаизма. Между тем если евреи относились к христианам в соответствии с этими основами иудаизма, то о христианах нельзя сказать, что они относились к евреям “по-христиански”. “Христианский мир” никогда не относился к евреям “по-христиански”, то есть в соответствии с заветами Евангелия, напротив, он постоянно нарушал, ломал основы Христовой религии, видя в евреях извечных врагов Евангелия, приписывая им самые худшие черты и свойства, например “практический материализм”, “жажду наживы” и т. п.[592]

Однако христианская Европа могла бы многому научиться на примере религиозного подхода евреев к вопросам взаимоотношения с людьми иной веры. По сравнению с верой евреев и еврейским религиозным “фанатизмом” вера христианской толерантной Европы выглядит бледно. Дело в том, говорит философ, что толерантность имеет смысл только тогда, когда она проистекает из глубокой религиозности и горячей приверженности правде собственной религии; если же ее основой становится религиозное равнодушие, то она теряет всякий смысл. А именно такую позицию по отношению к иудаизму занял христианский мир, демонстрируя как по отношению к основным принципам собственной веры, так и по отношению к другим религиям всего лишь и только “бессильный индифферентизм” Толерантность имеет смысл тогда, когда она происходит из глубокой веры и осознания верующим своей высшей моральной силы; но в том случае, когда толерантность проявляет религиозно индифферентный человек, она является всего лишь выражением его неверия. С этой точки зрения “религиозный фанатизм” стоит гораздо выше, нежели религиозный индифферентизм, поэтому, как пишет Соловьев, “просвещенная Европа не имеет основания обижаться на мрак Средневековья с его религиозным фанатизмом и не имеет основания хвалиться своей религиозной терпимостью” Причину размежевания следует искать в обеих сторонах, а вывод Соловьева может показаться поразительным:

“Мы потому отделены от иудеев, что мы еще не вполне христиане, и они потому отделяются от нас, что они не вполне иудеи. Ибо полнота христианства обнимает собою и иудейство, и полнота иудейства есть христианство” (С. 139).

Центральной категорией, в парадигме которой философ пытается решить проблему соотношения иудаизма и христианства, является религия Богочеловечества. Она же – как категория футуроцентрическая – открывает для него возможность преодоления извечной фатальной вражды между еврейским и христианским миром. Можно выделить три исторические фазы, в которых выявляется отношение иудаизма к истине Богочеловечества:

“Прежнее иудейство жило верой и надеждой на обетованное Богочеловечество; настоящее иудейство живет протестом и враждой к непризнанному Мессии Богочеловеку, начатку богочеловечества на земле; грядущее иудейство будет жить полной жизнью, когда в обновленном христианстве найдет и узнает образ совершенного Богочеловечества” (Рим 11:26).

Однако, пока этого не произошло, разделение является фактом, с которым надо считаться. Но с другой стороны, существует основная предпосылка, которая позволяет лелеять надежду на будущее преодоление исторического и религиозного размежевания между христианством и иудаизмом. Этой предпосылкой является то, что “Он Сам (Христос. – Я.К.), преданный и убитый иудеями (евреями), Богочеловек Христос, Он Сам, Своим телом и душой человеческой, был чистейшим евреем”. Тот факт, что часть евреев не признала в Христе Мессию, не перечеркивает того факта, что остальная часть Израиля признала Его. Следовательно, то обстоятельство, что Израиль отказывается от Богочеловека, не признает Его, следует считать обстоятельством, имеющим отношение лишь к определенному историческому периоду, а не к окончательному осуществлению цели спасения человечества. Об этом говорят и тексты Ветхого Завета, и Новый Завет. Надежду на спасение всего Израиля подтверждают слова апостола Павла: “И так весь Израиль с п а с е т с я” (Римл 11:2).

Однако глубочайшую основу историософического оптимизма Соловьева образует религиозная предпосылка, а именно общая для христианства и иудаизма истина Богочеловечества. Она указывает на то, что христианство невозможно оторвать от иудаизма, так же как иудаизм нельзя оторвать от христианства; что же касается различий между ними, то они не являются сами собой очевидными и требуют “отдельного и сложного выяснения”. Соловьев сводит эти моменты к трем вопросам, а именно:

“1) Почему Христос был иудеем, почему краеугольный камень вселенской церкви взят в доме израилевом? 2) Почему большая часть Израиля не признала своего Мессию, почему церковь ветхозаветная не растворилась в церкви новозаветной, почему большинство евреев предпочитает быть вовсе без храма, нежели войти в храм христианский? 3) Зачем наконец и ради чего наиболее крепкие (в религиозном отношении) части еврейства вдвинуты в Россию и Польшу, поставлены на рубеже греко-славянского и латино-славянского мира?” (С. 141).

Анализ этих вопросов занимает у Соловьева много места (С. 142–185), и в нашу задачу не входит детальное его изложение. Обратим внимание только на факт, наиболее существенный в контексте нашего исследования: все три вопроса Соловьев ставит в неразрывной связи с религией Богочеловечества, а решение этих вопросов связывает с окончательным торжеством на земле этой религии, то есть в достижении вселенской, всемирной теократии. Ибо только всеобщая, вселенская теократия, по мысли философа, может победить взаимные предубеждения и религиозные, социальные, политические, экономические антагонизмы. Когда евреи найдут истинное место во вселенской теократии, пишет Соловьев, исчезнут многие недоразумения и антипатии, источник которых следует искать как в историческом прошлом, так и в психологических предубеждениях (например, враждебность христиан к евреям из-за ведущей роли последних в мировом финансовом обороте). Сами собой разрешатся также многие проблемы, восходящие к прошлым историческим событиям и противоречиям между католиками и православными, между русскими и поляками. Отношение русских к другим – до сих пор угнетаемым, подвергаемым репрессиям – религиям, вероучениям, сектам и целым народам в конце концов изменится.

Поскольку христианско-еврейский антагонизм имеет в сущности своей религиозную подоплеку надежды на его преодоление на правовой, политической основе несостоятельны. По этой же причине основа его преодоления также должна иметь религиозный характер, то есть такой основой должно стать осознание того, что Моисеева и Христова религии едины, что сущность как христианской религии, так и иудаизма составляет Богочеловечество. В подготовке этого события особое, исключительное и неповторимое место занимает Израиль, и это определяется характерными чертами еврейского народа, его психологией, его специфическим менталитетом, а главное, феноменом еврейского монотеизма. Иудейство, можно сказать, “от сотворения мира” было, по мысли Соловьева, “предназначено для рождения из него Богочеловека, Мессии, или Христа” (С. 142). Многие обстоятельства повлияли на феномен рождения Богочеловека в Израиле: это были факторы религиозные, общественные, политические, и вся их совокупность определила то, что именно в Израиле появился уже не только феномен “национальной”, “племенной” теократии, но и зачаток будущей “вселенской теократии”. Характер иудаизма, определяющий выдающуюся, исключительную и единственную в своем роде роль евреев во всеобщей истории и в истории христианства, сложился на основе трех основных составляющих: “иудейской религии, иудейского гуманизма и иудейского материализма” (С. 143).

Израиль всей своей историей тяготел к тому, чтобы исполнить мессианское предназначение: он представил вселенской теократии не только образец теократической власти, но и показал как жить мессианскими заветами. Поскольку еврейский народ в ходе его религиозной истории был подготовлен к приходу Мессии, Мессия Богочеловек, считает Соловьев, “мог родиться только в еврейском народе” (C. 142–149)[593]. Об этом свидетельствуют многие предпосылки в религиозной и политической истории Израиля. Еврейский народ, в отличие от других народов и племен древнего Востока, не поддался ассимиляции, не смешался с язычниками, устоял перед соблазном участия в языческих религиозных культах. Сохраняя сильное чувство трансцендентности и индивидуальности Бога и не склоняясь к культу материи – в отличие от языческих племен Востока, преклонявшихся перед материеи или гностикои, – евреи в то же время не рассматривали материю как вместилище зла[594]. Иудаизм был “предназначен” к тому, чтобы Мессия родился в еврейском народе, и это предназначение определялось как его монотеизмом, так и его “религиозным материализмом” и “любовью к жизни”.

Отдавая должное роли Израиля в исполнении мессианского предназначения и в подготовке вселенской теократии, философ, с другой стороны, подчеркивает, что иудаизм не представляет собой окончательную фазу религии Богочеловечества. Иудаизм подготовил пришествие Мессии, но это, как утверждает Соловьев, только подготовительный этап по отношению к будущей, абсолютной и единой религии Богочеловечества. Поэтому также явления иудаизма и христианства не следует рассматривать изолированно, вне связи между собой. По мысли философа, иудаизм и христианство представляют две неразрывные, взаимосвязанные части одного и того же Богочеловеческого явления, одной и той же Богочеловеческой религии, одного и того же Богочеловеческого процесса.

“Истина Откровения одна и неделима, – писал он в своем трактате о теократии. – От первых глав Бытия и до последних глав Апокалипсиса, от Эдема на Востоке до Нового Иерусалима, сходящего с небес, эта истина состоит в одном и том же, ей принадлежит одно и то же название – Богочеловечество, сочетание Бога с творением. Эта единая и неизменная истина, заложенная в человечестве сначала как чаяние (для языков) и как обетование (для народа Божьего), становится событием через явление во плоти действительного Богочеловека Иисуса Христа как личного средоточия для вселенского богочеловечества. Истина Богочеловека, уже пришедшего во плоти и еще грядущего в славе, эта единая истина содержит в себе всю полноту новозаветного откровения (как в самом Христе обитает телесно вся полнота Божества)”[595].