Начинался Солнцедень. Рассвет еще занимался, когда Каррис с Железным Кулаком и их отрядом догребли до Большой Яшмы. Вымотанные долгим путем до Рата и последующей схваткой, они не успели проделать весь обратный путь прежде, чем лишились дневного света – даже несмотря на канун самого длинного дня в году. Лишь благодаря Бен-хададу, этому юному гению, им удалось не сбиться и пройти остаток пути по звездам. Это он соорудил – по памяти! – работоспособную морскую астролябию, вычислил широту, определил скорость их перемещения, вспомнил, на какой широте расположена Большая Яшма, объявив, что они смогут добраться туда до рассвета, если будут грести всю ночь, и выдерживал верный курс.

…Ну, почти. Каррис думала, что исполинские шпили Хромерии будет невозможно не заметить, однако ближе к утру над водой поднялся низкий туман, и хотя они по-прежнему могли определять свое местонахождение по звездам над головой, в какой-то момент обнаружилось, что они уже плывут к западу от Большой Яшмы, вообще не заметив, что миновали Малую.

– Так даже лучше, – спокойно проговорил Железный Кулак. – На причале Хромерии наверняка дежурят Светлые гвардейцы, а я не собираюсь отдавать им Гэвина.

Они с Каррис сидели на веслах – была их смена; остальные еще спали. Впрочем, их было уже пора будить.

– Прежде всего ему нужен хирургеон. От западного причала недалеко до лечебницы Амалу и Адини.

Амалу и Адини были лучшими хирургеонами на Яшмах, если не вообще во всех сатрапиях. Двадцать лет они лечили знать и Цветов Спектра, сколотив на этом состояние, но затем дали своим рабам вольную и приняли обет лечить всех бедняков на Большой Яшме.

– Каррис, – проговорил Железный Кулак, сделав еще пару длинных гребков. – Наступает Солнцедень. Если мы сегодня не доставим Гэвина в Спектр… Одного нашего слова не хватит, чтобы не дать им объявить нового Призму.

– Вы ведь видели его глаза, – тихо сказала Каррис.

«А вернее, глаз». Внутри нее все помертвело.

– Синие, – после паузы вымолвил командующий.

– Тогда вы знаете. Надежды больше нет. Мы проиграли.

Гэвин тоже это знал. Когда спустилась ночь и они больше не могли извлекать, он настоял на том, чтобы помогать им грести – по его словам, это было единственное, на что он еще годился. Впрочем, полученные раны и долгие лишения вскоре взяли свое, и он сдался. Каррис поглядела в ту сторону, где он спал, прямо на палубе. Они перевязали его глаз, как могли. Ей хотелось увидеть мужа и просто порадоваться, что он остался жив, что он снова принадлежит ей. Тем не менее в первую очередь она заметила – это оказалось сильнее и ее любви, и облегчения, и надежды – не грязь, не окровавленную улыбку, не искалеченную руку и не выжженную глазницу, не выкрашенные черной краской волосы и длинную бороду, не его неукротимый дух. Первым, что она увидела, был его уцелевший глаз. Синий. Наполненный ледяной ясностью, умный глаз естественного синего цвета.

Они отправились спасать Призму, а спасли обычного мужчину. Они совершили невозможное, впятером вырвали пленника у пятидесяти тысяч врагов – и все впустую!

– Обычно Призмы умирают не так, – сказал ей Железный Кулак едва слышным шепотом. – Когда меня назначили командующим Черной гвардией, мне рассказали, на что следует обращать внимание. Но у Гэвина Гайла никогда и ничего не было нормальным.

– И каковы же признаки? – спросила Каррис.

– Я не должен говорить. Меньше всего нам нужно, чтобы каждый Черный гвардеец разыгрывал из себя хирургеона, задаваясь вопросом, следует ли ему подчиняться Призме или тот уже сходит с ума.

Он отвел взгляд и продолжил:

– Это не первый признак, но в конце концов их радужные оболочки наполняются цветом, и через какое-то время цвет прорывает ореолы. Так же, как у всех остальных из нас.

– Но… – нерешительно начала Каррис.

Было очевидно, что здесь происходит что-то совсем, совсем другое.

– Это еще не все. Каждые семь лет устраивают некую церемонию. Я не знаю, что там должно происходить, однако, когда прошли первые семь лет, у меня было отчетливое впечатление, что Гэвин не сумел завести достаточно друзей и что он не будет избран Призмой на следующий срок. Но произошла очень странная вещь: церемонии вообще не было! Гэвин просто продолжал исполнять обязанности Призмы. И после этого все изменилось. Если специально не следить, этого можно было не заметить, но состав Спектра радикально изменился. Марид Черный покончил с собой – но он давно страдал от меланхолии, и к тому же мы нашли записку. Синий люкслорд покинул Хромерию сразу же после Солнцедня и погиб в кораблекрушении – вероятно, спасаясь от пиратов. Зеленый ушел в отставку и через какое-то время умер. Желтую вызвали домой, на Аборнею, где спустя несколько месяцев ее сбросила лошадь и она умерла от травм. Под-красный удалился в свой особняк на Большой Яшме и не покидал его вплоть до своей смерти двумя годами позже. Причиной, предположительно, было пьянство и лотофагия. Мать Делары Оранжевой каким-то образом сумела выпутаться из долгов, как говорили, огромных. В предыдущие несколько лет ее почти не видели; она постоянно пропускала заседания, поскольку всеми правдами и неправдами добывала деньги, чтобы спасти свой дом от разорения, – и вдруг стала являться на все собрания Спектра. Не изменились, кажется, только Сверхфиолетовая и Красный. Все это происходило не одновременно, и новости о некоторых переменах доходили лишь спустя шесть-восемь месяцев, когда все уже были заняты подковерными играми, пытаясь занять опустевшие места. Гэвин, Белая, Красный, верховные люксиаты и сатрапы, вообще все, кто хоть что-нибудь значил, ввязывались в эти схватки, но ни одна из сторон не выходила абсолютным победителем, я уверен в этом. Я вел подсчет голосов во всех голосованиях, особенно в тех, где Андросс побеждал при незначительном перевесе, и я уверен, что он не подкупил и не перекупил всех этих новых Цветов. Прошло уже девять или десять лет, а то и больше; к этому моменту уже стало бы очевидно, если бы он прижал их всех к ногтю. Что, вероятно, является еще одной причиной, почему все сочли эти перемены обычным совпадением: кому может понадобиться свергать Цвет Спектра, если он не планирует заменить его кем-то из своих людей?

Однако три года назад, на четырнадцатилетней отметке, я снова принялся наблюдать. Никто не проявлял ни малейшего беспокойства; никто не перевозил свои семьи в другой город, не обходил знатных сановников с визитами, не писал завещание, не бежал из Хромерии. На пост следующего Призмы не было претендентов! И этот день прошел исключительно мирно. Не знаю, что там произошло. Я обшарил все библиотеки и исторические книги, какие смог найти, но нигде не нашел упоминаний о том, как именно избирают Призму. Вообще никаких! На эту тему нет даже предположений – что говорит о том, что это упущение намеренное. Здесь речь не об одном человеке, вычеркнувшем несколько записей, как я подумал вначале; это должно было происходить на протяжении нескольких поколений! Подумайте хотя бы об устных преданиях, которые невозможно заставить замолчать: даже в них говорится только о празднике, о собрании Спектра вместе с сатрапами и люксиатами, с обычной долей политиканства – и всегда, всегда это кончается полным согласием и единством, с неизбежным «Орхолам сказал свое слово». А я ведь знаю этих людей – даже если Орхолам самолично покажется им в огненном столпе посреди комнаты и превратит половину советников в козлов, другая половина все равно будет спорить о том, что произошло, и никаким согласием даже пахнуть не будет!

К тому же, когда Гэвин готовится к какому-то вызову – битве или хотя бы игре, – это всегда видно. Он никогда не сдерживает возбуждения, даже не пытается. Так вот, здесь никакого возбуждения не было. Потому что он просто не в курсе! Я никогда не знал, радоваться мне или ужасаться, что Призма не участвует в этом заговоре… Как бы то ни было, сейчас его глаза служат подтверждением, что перед нами нечто беспрецедентное, – заключил командующий.

Но Каррис думала сейчас совсем о другом. Гэвин казался равнодушным ко всем этим махинациям, происходившим под самым его носом, потому что в действительности он был Дазеном – и он был парализован ужасом. Он не знал, какие секретные альянсы мог заключить Гэвин, не знал и, скорее всего, не имел никакой возможности узнать о церемонии, не раскрыв, кто он такой на самом деле. И, вероятно, никто не пытался заручиться его помощью для своих планов, потому что они считали, что к моменту их осуществления он будет уже мертв.

Половину времени Гэвин отсутствовал в Хромерии, охотясь на выцветков вместе с Каррис и другими цветомагами в дальних уголках Семи Сатрапий. Возвращаясь, он был вынужден участвовать в разнообразных ритуалах, выступать перед новыми дисципулами и даже читать лекции. Гэвин считал, что благодаря своему высокому положению может попросту игнорировать политические течения, бурлившие вокруг его лодыжек, словно воды реки под ногами гиганта. Эти секреты состояли из множества слоев, и если бы кто-либо дал себе труд раскопать любой из них, то обнаружил бы, что в его основе лежит всего лишь желание выдать дочь за знатного наследника, или лишить влияния другое семейство, заключившее выгодные контракты на морские перевозки, или чей-нибудь незаконнорожденный сын, или чье-либо пристрастие к азартным играм.

С другой стороны, Гэвин, чувствуя себя в добром здравии, мог попросту даже не подозревать, что другие строят планы на случай его внезапной кончины… которая так и не состоялась. И кто мог рассказать ему, что они планировали обернуть ее к своей пользе? Разумеется, если бы он не считал все эти вещи ниже себя, если бы прикладывал больше усилий к тому, чтобы контролировать Спектр, то, несомненно, что-то заметил бы. Однако Гэвин – не Андросс…

К тому же у Гэвина имелась собственная тайна, которую он должен был охранять. Можно себе представить, насколько она его сковывала! Допустим, кто-нибудь делал замечание с тайным смыслом, ожидая, что Гэвин его поймет, – и как он должен реагировать? Требовать разъяснений или уклоняться от ответа? Разумеется, он каждый раз уклонялся. Он терпеть не мог разговоров о прошлой войне, хотя наверняка отработал свою ложь в совершенстве. Он вообще никогда не говорил о своем прошлом.

И он сделал все, чтобы лишить это прошлое значимости: разрывал старые договоренности и заключал новые, свергал правителей и вершил правосудие, где только мог, независимо от того, какую позицию занимали в прошедшей войне те, кого он судил. Благодаря такому подходу он стал великим Призмой, но в то же время оказался слеп к ножам, направленным ему в спину. И в этом также не было ничего плохого – до тех пор, пока у него хватало власти, чтобы никто не осмелился пустить эти ножи в ход.

Но здесь было еще что-то. Она что-то упускала… Какой-то кусочек информации, проскользнувший мимо нее. Однако Каррис смертельно устала, проведя полночи на веслах, ее обуревали тревоги, а после вчерашней драки ее тело было покрыто ссадинами и синяками. И они ведь еще не добрались до дома!

– У вас что-то на уме, – отметил Железный Кулак. – Нечто в моих словах заставило вас что-то понять.

– Да, – признала Каррис.

Ей хотелось все объяснить своему командиру, своему старому другу, несколько раз спасавшему ей жизнь, которому она доверяла, может быть, больше, чем самому Гэвину. Однако она добавила лишь:

– Простите меня.

Командующий кивнул:

– Она предвидела, что вы это скажете.

– Кто?

– Белая. Она сказала мне, что в какой-то момент вы от меня отстранитесь. Перестанете спрашивать моего совета. И будете извиняться за это. Она сказала, что в этот момент вы окончательно перестанете быть Черной гвардейкой. И что в этом нет ничего плохого, но нам будет больно. И что это ее вина, не ваша.

Каррис покачала головой.

– У вас никогда не было чувства, что это ужасно достает – работать с людьми, которые гораздо умнее тебя?

– Нет, никогда, – отозвался Железный Кулак.

Это прозвучало как простое утверждение. «Что, в самом деле?» Однако, метнув взгляд на командующего, Каррис увидела, что он усмехается. И не удержалась от ответной улыбки, хоть и мимолетной.

– Проклятие, – сказала Каррис. – Хезик-то… Вот ведь подонок!

Мертвый подонок, их бывший соратник.

– Невыносимый тип, – согласился Железный Кулак.

– Я слышала, он пытался приписать себе тот невероятный выстрел, который вы сделали под Ру.

– Подонок, одно слово, – отозвался командующий.

И они рассмеялись. Как все воины, они знали, что бывают моменты, когда не остается ничего, кроме смеха.

– Итак, как мы будем действовать? – спросила Каррис.

– Белая сказала, что после того, как вы оборвете связи, вы будете готовы принять командование на себя. Так что приказания теперь отдаете вы, леди Гайл.

Железный Кулак был прав: Каррис действительно знала, что нужно делать. Она разбудила остальных, за исключением Гэвина, которому сон был необходим для исцеления, и махнула рукой в сторону светлеющего неба.

– Нам с командующим необходимо срочно вернуться в Хромерию. Мы и так уже опаздываем к утренним ритуалам. Эссель, вы с Бен-хададом должны будете отвезти лорда Призму в лечебницу Амалу и Адини. Вы знаете, где это?

Эссель кивнула.

– Если вам будет необходимо обратиться к нему по имени, называйте его Хезиком, понятно? Это имя не выдержит проверки, но, может быть, Хезик сможет защитить Призму и после смерти, как делал это при жизни. Мы пришлем к вам подмогу, как только сможем. И, что бы ни случилось, не отдавайте его Светлым гвардейцам!

Гэвин, с его выкрашенными в темный цвет волосами и отросшей бородой, весь замотанный бинтами, потерявший значительную долю своего веса, был определенно не похож сейчас на прежнего Призму.

Закончив отдавать распоряжения, Каррис заметила, что он проснулся. Гэвин встал, взял плащ Железного Кулака, закутался в просторное полотнище и накрыл голову капюшоном. Вскоре для такой одежды станет слишком жарко и она начнет вызывать больше вопросов, чем предотвращать, однако на данный момент это был верный ход. Гэвин посмотрел на нее. Очевидно, это движение потревожило его подсохшую рану, поскольку Каррис увидела, как он вздрогнул и поморщился, и из-под его повязки вытекла струйка свежей крови и побежала по щеке. Он оперся на плечо Эссель.

– Дорогая Каррис, – проговорил он негромко, но твердо, несмотря на боль. – Стоило мне решить, что я знаю, чего ты стоишь, как ты вновь превосходишь все мои ожидания. Это благословение и великая честь – то, что я заслужил иметь такую невесту. Однако ты права, вам надо торопиться. Мой отец наверняка задумал на этот день немало мерзостей. Ты не сможешь помочь хирургеонам меня исцелить и не сможешь остановить его, находясь здесь. Ступай, любовь моя, ступай!