Каррис мчалась по проходу между ярусами скамей, даже не пытаясь выглядеть как благородная дама. Ступени были широкими, так что ей приходилось смотреть под ноги, и она не могла даже проверить, жив ли еще Гэвин. Однако публика по-прежнему сидела затаив дыхание, из чего она заключила, что, вероятно, жив. «Может быть, его всего лишь пытают…»

Чем ниже она спускалась, тем гуще становилась толпа, так что в конце концов ей пришлось проталкиваться сквозь массу людей, теснившихся возле высокой, по грудь, ограды беговой дорожки. Само ристалище располагалось в пятнадцати шагах внизу. Из-за платья Каррис приходилось распихивать людей, вместо того чтобы пытаться их обогнуть, но она отказывалась сдаваться.

Какой-то человек, которого она толкнула, возмущенно начал:

– Эй, какого черта вы себе позво…

Порой краткость – лучший ответ. Она запустила руку ему между ног, ухватила в горсть штаны вместе с гениталиями, крепко сжала и повернула. Мужчина рухнул на землю, а Каррис еще успела стащить с его головы гхотру.

Со стороны дорсума донеслись вопли – и она узнала голос. «Нет, нет, нет!!»

На бегу Каррис развернула гхотру. Добежав до ограды, она перемахнула через истертый каменный поручень, поспешно обвязала его гхотрой и заскользила вдоль нее, пока не закончилась материя.

Ловко приземлившись на песок ипподрома, она кинулась к грунтовой дорожке, пока никто не успел ее остановить. По толпе прокатился ропот: конечно, ее сразу же увидели. Зачем эта благородная леди выбежала на ристалище? Однако группа людей возле дорсума – несколько извлекателей и женщина, похожая на хирургеона, – еще ничего не замечали. Они смотрели на привязанного к столу Гэвина, который вопил и дергался, очевидно испытывая ужасную боль, но неспособный двинуться.

Руками в толстых перчатках женщина-хирургеон подносила к его лицу докрасна раскаленный железный прут. Каррис никогда не видела Гэвина в таком невыносимом положении. «Гэвин, признающий свою слабость? Не скрывающий своей боли? Гэвин?!»

Они собирались его ослепить! «Дражайший Орхолам, да они уже выжгли ему один глаз!»

Наконец ее заметили солдаты, окружавшие дорсум. Это были «тафок амагез» – элитный отряд извлекателей нюкабы. «Это неудачно…» Впрочем, Железный Кулак однажды заметил, что не видел цветомагов, которые извлекали бы быстрее, чем Каррис, а Железный Кулак никогда никому не льстил. В сражении белая кожа Каррис была помехой – невозможно извлекать большие количества люксина так, чтобы это не было заметно на открытых участках тела. Однако благодаря этому она сумела научиться паре приемов. Даже из очевидных недостатков можно извлечь преимущества.

Раскаленный прут опустился к лицу Гэвина.

Зеленый люксин, припасенный Каррис, развернулся и скользнул по внутренней стороне руки ей в ладонь в виде шарика, идеально поместившегося в кулаке. Ее ноги протанцевали нужную последовательность, словно отмеряя позиции на часах, бедра скрутились, как при метании дротика, накапливая напряжение, – и вышвырнули шарик вперед. Все произошло так стремительно, что «тафок амагез» даже не успели отреагировать.

Шарик метнулся к голове хирургеона… Удар…

Женщину отбросило в сторону; она выронила пылающий прут – к счастью, он не упал Гэвину на лицо. Каррис мгновенно превратила свой странный шаг в подобие неуклюжего пошатывающегося танца, одновременно поспешно убирая с кожи все остатки зеленого люксина. Ее снаряд был достаточно небольшим и промелькнул так быстро, что должен был остаться практически невидимым. Возможно, вкупе со странными движениями Каррис произошедшее лишь озадачило толпу, но люди не поняли, что это значит. И еще важнее – возможно, ничего не поняла и нюкаба?

«Играй до конца, Каррис! Представь, что ты позаимствовала у Гэвина его самоуверенность».

Она вытянула вверх указательный палец и завопила:

– Минуточку!

* * *

Выступив вперед, она вовремя вспомнила, что необходимо изменить походку, чтобы выглядеть знатной дамой. Кроме того, ее боковые движения могли привести в действие другое устройство, изобретенное Бен-хададом. Стараясь действовать незаметно – насколько это было возможно, учитывая, что она только что привлекла к себе внимание пятидесятитысячной толпы, – Каррис опустила руку, нащупала на бедре чудовищно громоздкий лук и снова крепко прижала его к телу. Послышался щелчок.

«…Стоп, я что, приземлилась на это бедро? Не пострадал ли механизм?»

«Да нет, это было другое бедро… Или это?»

Чтобы отвлечь взгляды, она подняла другую руку и снова крикнула:

– Я прошу вашего внимания!

Она улыбнулась солдатам так, словно приглашала их разделить с ней ложе. Как и предполагалось, это вызвало на их лицах сконфуженные гримасы.

На площадке дорсума возникла короткая неразбериха. Женщина-хирургеон опустилась на колени, держась за голову, но ничего не сказала. Один из «амагезов» попытался поднять прут; ему хватило ума не хвататься за раскаленный конец, но он не сообразил, что железо может и не светиться, но быть при этом горячим. Изрыгая проклятия, он отшвырнул прут, что еще больше усугубило сумятицу.

Каррис добралась до платформы прежде, чем «амагезы» успели ее перехватить. Пренебрежительно выпятив подбородок, она взошла по ступеням, не обращая внимания на мушкеты и люксин, которые они демонстрировали, чтобы показать серьезность своих намерений. «Дилетанты!»

Она остановилась на верху платформы, на виду у всего ипподрома, всем видом выказывая удивление и негодование от того, что солдаты пытаются ей угрожать. Один молоденький цветомаг подошел к ней и принялся обыскивать.

«Вот он, момент истины. На большой сцене нужны широкие телодвижения, чтобы все видели, что происходит».

Ему пришлось чуть ли не с головой зарыться в ее юбки, чтобы ощупать ноги. Несколько мгновений Каррис не сопротивлялась, как бы ошеломленная таким насилием, – надо было дать ему какое-то время на обыск, чтобы он решил, что сделанного достаточно. Потом, словно ей было нанесено ужасное оскорбление, Каррис отступила назад, раскинула руки в стороны и проревела как можно громче, словно на поле боя:

– Прошу прощения, любезный сэр! Если у меня между ног и имеется оружие, оно не опаснее, чем у вас самих!

И закатила ему пощечину – не сильную, с участием всего тела, от какой бедолага оказался бы на земле, а вскользь, разлохматив ему волосы, словно деревенскому недоумку. Публика взревела от смеха. Впрочем, люди по-прежнему недоумевали, что за чертовщина здесь происходит. Может быть, так и было задумано?

Каррис вновь подняла руку, на этот раз повернувшись к ложе нюкабы. Та сидела в переднем ряду, рядом с Айрин Маларгос. Молоденький «амагез», раздосадованный, попытался подойти к Каррис, чтобы продолжить обыск, но та уже как можно громче обратилась к нюкабе:

– Ваше превосходительство!

И добавила, обращаясь к цветомагу уничтожающим шепотом:

– Посторонитесь, молодой человек! Не мешайте благородным господам разговаривать!

Этого было достаточно, чтобы паренек смешался и застыл на месте. Привыкший получать идиотские приказы от царственной женщины, требовавшей беспрекословного повиновения, он внезапно обнаружил, что не знает, кому должен подчиняться.

«Вот так и гибнут тираны – уничтожая собственных людей, они уничтожают самих себя». Черные гвардейцы всегда в точности знали, что им надлежит делать, и имели позволение делать это вне зависимости от того, кто находится поблизости. Какой-нибудь знатный господин мог обидеться, но даже люкслорду не позволили бы без обыска пройти туда, где запрещено носить оружие. Ни Призма, ни Белая, ни Черный никогда бы не сделали гвардейцу выговор за то, что он тщательно исполняет свои обязанности.

Нюкаба, очевидно, была не столь благоразумна. Поднявшись с места в своей ложе, она сделала «амагезу» знак отступить.

– Кто ты? – требовательно спросила нюкаба. – И что это все значит?

– Этот человек… – провозгласила Каррис так, чтобы ее слышала не только нюкаба, находившаяся в достаточной близости, но и весь ипподром, – мой муж!

Повернувшись, она прокричала и в другом направлении:

– Это мой муж!

На что она не рассчитывала – так это на то, что, повернувшись, она увидит Гэвина. Его примотали к столу так, что он не мог даже повернуть голову. Однако он ее услышал.

– Каррис? – крикнул он. – Дражайший Орхолам, Каррис, скорее убирайся отсюда!

Он был повернут к ней левым боком, и Каррис видела струйку крови, сбегавшую по щеке из его глазницы, – поток красных слез из не до конца прижженной раны. У нее сжалось сердце. С трудом подавив рыдание, Каррис заставила себя выпрямиться. «Если ты сейчас дашь волю слезам и бросишься к нему, это кончится смертью для нас обоих. Брось эти глупости, Каррис!»

– Ваше превосходительство! – рявкнула Каррис, резко поворачиваясь к мерзкой суке, сотворившей это с Гэвином. Ее страх ушел, но гнев еще не разгорелся докрасна. – Я заявляю, что мой муж не виновен ни в каких прегрешениях! Согласно вашей собственной древней традиции я требую, чтобы суд был решен поединком!

И, повернувшись, громогласно повторила для другой половины стадиона:

– Я требую судебного поединка!

Если бы только у нее был ораторский голос, способный разнестись над галдящей толпой в пятьдесят тысяч душ! Впрочем, ни один оратор не согласился бы напялить на себя такое платье.

Каррис повернулась к нюкабе и добавила более тихо, чтобы ее было слышно только нескольким привилегированным особам в переднем ряду:

– Иначе я во всеуслышание объявлю, как звучит наша фамилия, и призову на помощь всех, кто еще не опустился до прямой измены.

На лице нюкабы отразилась буря эмоций. Айрин Маларгос задала ей какой-то вопрос. Между женщинами произошел быстрый обмен репликами, слишком тихими, чтобы можно было расслышать. Каррис поняла только, что обе были рассержены и каждая настаивала на своем.

На самом деле никакой древней традиции судебных поединков в Парии не существовало, это был чистой воды вымысел. Но пятьдесят тысяч жаждущих крови рутгарцев, заполнявших ипподром, об этом не знали. Идея им понравилась. Конечно, и на колесничных состязаниях порой лилась кровь – колесницы часто разбивались, возницы получали травмы, – но поистине кровавые зрелища за последние четыреста лет многократно запрещались, потом вновь возобновлялись и вновь запрещались. Последний запрет был объявлен примерно девяносто лет назад. А тут им предлагали вкусить незаконного удовольствия на совершенно законном основании, с возможностью свалить вину на варварские нравы парийцев, а самим остаться безгрешными. Устоять было невозможно!

Впрочем, давления общественности было недостаточно. Гнев пятидесяти тысяч жителей другой сатрапии в глазах нюкабы ничего не стоил. Однако для нюкабы имелась своя приманка.

Каррис внимательно наблюдала за перепалкой нюкабы и Айрин Маларгос. По губам она смогла угадать слово «жена» и многочисленные проклятия. Наконец нюкаба кивнула и сказала несколько слов мускулистому красавцу-парийцу, все это время сидевшему рядом с ней. Она встала, выступила вперед и подняла обе руки. Айрин положила ладонь ей на предплечье, но нюкаба стряхнула ее, метнув в сатрапи испепеляющий взгляд. Айрин уступила, не желая устраивать сцену, но было видно, что она в ярости.

Когда Марыся объясняла Каррис свою идею, она сказала: «Я изучала Харуру пятнадцать лет. Это злобная, мелочная, ревнивая и мстительная женщина – и к тому же у них с Гэвином была связь. Если она увидит шанс причинить ему дополнительную боль, то непременно ухватится за него».

«Вот теперь мы и узнаем, насколько Марыся в действительности компетентна».

И тут Каррис поразила внезапная мысль, словно удар под дых: «А ведь у Марыси тоже есть причины желать мне смерти…» По ее спине пробежала холодная дрожь. «Эта женщина – моя соперница! Орхолам, что я наделала? Я решила, что любовь к Гэвину, которую мы разделяем, превыше всего остального, что Марыся старается ради моего блага. Но я отобрала у нее все – и это ее единственная возможность вернуть себе хотя бы свою работу, если не мужчину, который, как она должна понимать, потерян для нее навсегда… Вот что бывает, когда доверяешься рабам!»

Это был колоссальный промах; такой, какого Каррис никогда бы не допустила, если бы не поджимало время. Как долго Марыся держала эту информацию при себе, дожидаясь момента, когда время действительно начнет поджимать? Возможно, она узнала о заточении Гэвина еще недели назад – и поделилась с Каррис лишь тогда, когда была уверена, что та ринется ему на выручку навстречу своей смерти. Ведь даже судебный поединок был ее идеей!

«Но Белая доверяет ей. И к тому же она любит Гэвина. Уж конечно, если бы она знала, что Гэвин в беде, то не стала бы молчать, верно?»

Тем не менее Гэвин без колебаний отстранил ее, женившись на Каррис. «Как я сама стала бы реагировать, если бы так поступили со мной? Орхолам, смилуйся!»

Толпа притихла. Каррис ждала решения. Ее могли тоже привлечь как сообщницу. Она была здесь одна, за нее никто бы не вступился. Нюкабе достаточно было просто объявить, что Каррис безумна и что в парийской истории суды никогда не решались поединками. В этой огромной толпе наверняка нашлись бы те, кто мог это подтвердить.

Весь ее план разваливался!

– Судебных поединков не проводили уже очень, очень давно, – задумчиво произнесла нюкаба, и сердце Каррис взмыло. У нее все же был шанс! – Как повелевает наш древний закон, такой поединок может быть объявлен лишь единожды, и на нем должен сражаться тот или та, кто его потребовал. Выставлять бойцов вместо себя запрещено!

«Она заглотила наживку!»

Прежде чем толпа разразилась воплями восторга при известии, что этой субтильной девчонке в нелепом платье придется самой драться на поединке, нюкаба продолжила:

– И также в судебных поединках запрещается извлекать. Поединок считается законченным со смертью одного из участников!

И вот теперь толпа взревела.

«Так, значит, Марыся меня не предала».

Однако то, что ее ждало, было еще хуже. Все приготовления Каррис, чтобы скрыть свои способности к цветоизвлечению, были впустую – либо нюкаба, либо Айрин Маларгос знали, кто она такая, и знали, что она может извлекать. Злобная и мстительная, нюкаба отнюдь не была глупа.

«Проклятие!»

Снова жестом успокоив толпу, нюкаба указала на человека, сидевшего слева от нее. Он поднялся с места, и она объявила:

– Желаешь ли ты, о простолюдинка, встретиться с дланью нашего правосудия – Энки Хаммером, лордом-комендантом парийских армий?

Повинуясь ее сигналу, военный (без сомнения, любовник нюкабы) вышел вперед из-под навеса и вытянулся во весь рост под полуденным солнцем. Он был очень, очень высок, с узкими бедрами и плечами, но Каррис, сама будучи гвардейкой, сразу поняла по его жилистым предплечьям, что под богатым парийским плащом-бурнусом и златотканым халатом скрывается воин. Была на нем и гхотра, покрывавшая голову. Впрочем, никаким благочестивым смирением тут не пахло – даже эта гхотра была расшита золотой нитью.

Хаммер скинул с плеч черно-белый полосатый бурнус, потянул завязки халата, и тот упал наземь, обнажив его великолепную мускулатуру. Его тщеславие должно было бы вызвать у Каррис неприязнь – но ведь и в ее собственной жизни тщеславия было более чем достаточно.

«Странно, – подумала она. – Еще совсем недавно это заставило бы меня ненавидеть его вдвое сильнее…»

…Ах да, от нее же ждали ответа! Нужно было сказать что-то мужественное, но так, чтобы толпа не догадалась, что Каррис тоже имеет боевую подготовку.

– Я скорее умру, – провозгласила она, – чем позволю вам и дальше мучить моего мужа!

Толпа отозвалась радостными криками. Нюкаба попыталась что-то прошептать Энки, но тот лишь покачал головой. Она сделала еще одну попытку, однако рев толпы был чересчур громким, чересчур настойчивым. Энки махнул ей рукой: дескать, позже.

С раздосадованным видом воин сбежал по ступенькам и быстрым шагом двинулся через песок к дорсуму. Дождавшись, пока толпа стихнет, нюкаба прокричала Каррис:

– В таком случае да падет твоя кровь тебе же на голову!

* * *

Возле платформы возникло замешательство: солдаты пытались сообразить, что именно им следует делать во время поединка, относительно которого они не просто не были проинструктированы, но даже никогда не слыхали ни о чем подобном – и все это под бдительными взглядами пятидесятитысячной толпы! Как профессионал, Каррис немного жалела их, однако хранила молчание. Стоит кому-нибудь заподозрить, что она прекрасно понимает, что делает, – и ее могут убить. «Вот почему следует наносить удары стремительно: даже если у неприятеля имеются сведения, способные тебя уничтожить, но их не успевают передать вовремя, они теряют значение».

Каррис наклонила голову и резким жестом вытерла щеки, словно не могла сдержать слез и сердилась на себя за это. «Тщедушная дурочка в нелепом платье – вот кто я такая; вовсе не Черная гвардейка, не подумайте!» Ей хотелось посмотреть на Гэвина. Подойти к нему.

«Нет, нельзя. Иначе я действительно расклеюсь».

В конце концов, повинуясь короткому приказу самого Энки, «тафок амагез» выстроились по периметру вокруг дорсума, и он взошел на платформу. Один из воинов вышел из строя и подошел к Каррис, чтобы предложить ей оружие. На вид ему было лет тридцать пять – для воина-цветомага практически старик. Сняв с пояса ножны с длинным мечом, он протянул их Каррис. Моментом позже к нему присоединился другой «амагез» и предложил ей свое копье; еще один протягивал бичву. Сам Энки был вооружен длинным атаганом с тонким лезвием, ножны и рукоять которого украшала инкрустация из перламутра и рубинов. Каррис поглядела на оружие, покачала головой и сделала широкий жест, отвергая предложенное – так, чтобы ее правильно поняли даже деревенские жители, сидевшие на самых дальних скамьях.

– О нет, мне не понадобится ничего из этого. Тем не менее благодарю вас!

И она поглядела на Гэвина. По толпе вновь пробежал ропот: «Она что, будет драться без оружия? Что за безумие? Может быть, она просто избрала этот способ, чтобы покончить с собой?»

Гэвин по-прежнему дергался, очевидно испытывая сильные страдания, но ничего не говорил, не кричал от боли, не звал Каррис. Он не мог видеть происходящего, и это незнание должно было сводить его с ума, однако он хранил молчание. Каррис моментально поняла: это потому, что он в нее верит. Он понял, что у нее есть план, что план этот отчаянный и что ему не следует отвлекать ее от задуманного. Для человека, привыкшего все контролировать и инициировавшего большинство крупных перемен в Семи Сатрапиях на протяжении последних двух десятилетий, такое доверие было огромным, и оно невыразимо тронуло Каррис.

«Некогда раскисать, черт побери!» Каррис смахнула с глаз слезу, на этот раз вполне настоящую.

Видимо, не желая давать ей завладеть вниманием толпы, Энки выступил вперед и воздел обе ладони к небесам.

– Орхолам! – вскричал он. – Воззри на дела наших рук! Да свершится Твое правосудие над изменниками!

Он опустил руки, потом снял с головы гхотру, словно мог таким образом привлечь к себе внимание Орхолама. Его черные волосы были заплетены золотой нитью в пучки, которые свисали ниже плеч. Согласно парийской традиции волосы были воплощением его воинской доблести – и он горделиво демонстрировал ее. Этот жест не прошел мимо внимания рутгарцев, которые хоть и не носили гхотры, но были вполне осведомлены о верованиях своих ближайших соседей. Не могли они не оценить и красоту этого атлетически сложенного мужчины шести с половиной стоп ростом.

«Он похож на Железного Кулака, только поменьше и потщеславнее…» Если подумать, в этом было что-то странное: какая женщина захочет взять в любовники человека, настолько похожего на ее собственного брата?

Каррис подошла к Энки и повернулась лицом к ложе нюкабы. По лицу воина скользнула тень сомнения. Каррис действовала с такой убежденностью, что этот неуч явно решил, что такие поединки действительно были когда-то традицией. Он встал рядом с ней, но не слишком близко.

«Тафок амагез», окружавшие возвышение, извлекли каждый свои цвета. Если кто-нибудь из сражавшихся применит цветомагию, его тут же убьют.

Каррис сделала осторожный книксен перед нюкабой и Айрин Маларгос, которая глядела на нее стальным взглядом. Энки рядом с ней склонился в низком поклоне.

Толпа притихла.

Нюкаба махнула рукой, сигнализируя, что они могут начинать. Не обращая на нее внимания, Каррис повернулась к Энки и снова присела, на этот раз более изысканно – в старом придворном реверансе, широко раскинув руками юбки и скрестив лодыжки. Энки поклонился ей, но настороженно, не сводя с нее взгляда.

И… ничего не произошло.

«Бен-хадад! Ты же обещал!»

Энки вытащил меч и встал на изготовку, но Каррис по-прежнему стояла со скрещенными ногами, пытаясь надавить правой лодыжкой на икру левой ноги.

– Минуточку, – сказала ему Каррис, подняв вверх палец. – Ужасно чешется…

И она задвигала правой ногой вверх и вниз вдоль левой. Энки поглядел на нее с недоверием: чего это она, совсем спятила?

Воин разразился смехом. И в этот момент – словно устройство Бен-хадада приводилось в действие смехом, а не скрещенными лодыжками, как он ей объяснял, – Каррис ощутила, что замок поддался. Огромная нелепая лента на ее правом бедре отскочила; люксин, удерживавший на месте слои юбок и нижнего белья, развернул их, словно открывая дверь и предоставляя доступ к ножнам особой конструкции, размещавшимся вдоль всей внутренней стороны ее бедра. Одновременно с этим ножны переместились со своего места, где они были спрятаны на протяжении обыска, на наружную сторону, где их было легко достать рукой.

Обычно ножны делают так, что клинок вкладывают и достают из них вертикальным движением, так что для удара требуется еще одно. Эти ножны, однако, были упругими, и клинок можно было вытащить горизонтально – и сразу же рубить. Такое движение было лишь на долю мгновения быстрее обычного, но больше Каррис и не требовалось. Она прыгнула вперед как раз в тот самый момент, когда Энки сощурил глаза в порыве веселья.

…Шаг, другой, третий – отбить меч противника тыльной стороной левой руки…

Кинжал вонзился Энки под подбородок прежде, чем он осознал, что Каррис начала двигаться. Она вогнала лезвие по самую рукоять, так что острие вышло с противоположной стороны. Блестящее и красное, оно торчало среди его великолепных косичек. Резким движением Каррис провернула клинок, ломая кости черепа. «Лучше не рисковать. Человек может тебя убить прежде, чем поймет, что сам уже мертв».

Выдернув свой кинжал, Каррис отпрыгнула назад, подальше от Энки.

Ее противник опустился на одно колено, потом упал лицом вниз. Кто-то из «тафок амагез» что-то крикнул, но Каррис почти не слышала. Она снова шагнула вперед и, удостоверившись, что он уже не нападет, встала на колени рядом с телом. Одной рукой она ухватила горсть косичек, другой вытащила атаган из подергивающихся пальцев. Поднялась, таща тело за волосы, чтобы создать напряжение в области шеи – и рубанула по ней мертвеца его собственным атаганом. Один удар, другой… Пришлось еще немного повозить мечом, отпиливая последние клочки кожи…

Наконец голова Энки отделилась от тела. Каррис высоко подняла одной рукой голову, а другой ятаган – и внезапно на нее вновь нахлынул рев толпы: вопли смятения и ужаса, неверия и поддержки, все смешалось воедино.

– Орхолам видит правду! – крикнула она. – Суд Орхолама свершился!

Однако ее голос затерялся в шуме.

– Я Каррис Гайл! А этот человек – Гэвин Гайл, ваш Призма! Это Гэвин Гайл!

Каррис вопила что было мочи, однако гомон пятидесяти тысяч голосов легко перекрывал ее голос. «Меня услышали только те, кто стоит поблизости. Остается надеяться, что этого будет достаточно».

Переложив ятаган в другую руку, она принялась размахивать отрубленной головой, одновременно набирая люксин из ближайших к ней знамен, после чего изо всех сил швырнула голову вперед, придав ей дополнительное ускорение при помощи люксина. Бросок не мог быть более идеальным, даже если бы Каррис сотню раз примерялась. Голова долетела до самой ложи Айрин Маларгос и приземлилась прямо на колени нюкабе. Та взвизгнула – и многие из собравшихся засмеялись, да простит им Орхолам!

Впрочем, Каррис было не до них. Поспешно подбежав к Гэвину, она принялась резать его веревки, пока стоявшие вокруг «амагезы» не вышли из остолбенения.

«Орхолам… Его лицо! Что они с ним сделали!»

– Гэвин, – сказала она ему, – нам надо бежать. Ты сможешь…

– Я тебя не подведу, – заверил Гэвин.

Однако, встав, он тут же пошатнулся и едва не упал. Он прижал к лицу левую руку, на которой не хватало двух пальцев. «Звери! Будьте вы прокляты!»

Впрочем, главным сейчас было то, что Гэвин был далеко не в боевой форме. Каррис поддержала его под руку. «Амагезы» растерянно переглядывались, не уверенные, как им следует реагировать. С одной стороны, она победила в поединке, который был объявлен их нюкабой, а значит, ее следовало отпустить. С другой – она только что швырнула нюкабе на колени голову их предводителя, а значит, ее нужно арестовать? Но получится ли? Они только что видели, на что она способна. Каррис решила не дожидаться их решения.

В эту минуту по ступеням дорсума взбежал один из охранников ипподрома.

– Это Гэвин Гайл! – закричал он. – Я его узнал! Мы встречались в прежние времена! Ему перекрасили волосы и измазали грязью лицо, но это действительно Гэвин Гайл!

Каррис буквально стащила Гэвина с платформы, и старый солдат присоединился к ним, отчаянными жестами призывая к себе других членов семейной гвардии Гайлов.

– Убить их! – визжала нюкаба. – Убить их обоих!

Каррис бросила на нее быстрый взгляд. Нюкаба была вся покрыта кровью. «Удивительно, сколько крови может вытечь из одной человеческой головы…» Каким-то образом нюкаба умудрилась размазать ее по всему лицу.

– Стойте! – крикнула Айрин Маларгос. – Я отменяю этот приказ! Ты не в своем уме, Харуру!

– Убить! – продолжала вопить нюкаба. – Перекройте выходы! Я приказываю!

– Это объявление войны! Я запрещаю тебе! – не сдавалась Айрин.

Воцарился хаос.

– Сюда, – позвал солдат Гайлов.

Он отпер низенькую дверь в стене, над самым песком ипподрома. Они вошли, и солдат снова запер ее на ключ.

* * *

– Капитан Эвтеос, черт бы вас побрал! – сказал ему Гэвин. – Мне казалось, я приказал вам не вмешиваться.

– От ваших приказов и на Кровавом Хребте было мало толку, мой господин.

Гэвин не смог удержать смешок, однако тут же осекся. По всей видимости, любое движение, затрагивавшее лицо, вызывало у него такую боль, что он едва не лишился сознания.

– Я мог бы провести вас к выходу, но они доберутся туда быстрее, – сказал солдат.

– Здесь наверняка есть какой-нибудь служебный выход, – предположила Каррис.

– Об этом они подумают в первую очередь, – возразил Гэвин.

«Он прав. Проклятие!»

– Вы сможете провести нас к верхнему ряду сидений с западной стороны? – спросила Каррис.

– Разумеется!

И старый служака повел их за собой. Они перемещались узкими коридорами, где ходили только слуги и рабы, порой пересекая залы, заполненные зрителями, которым не терпелось выбраться наружу. Толпу часто охватывает безумие при виде людей, которые размахивают оружием и извлекают люксин с намерением убить любого, кто встанет на их пути. С другой стороны, те, кто находился снаружи и прослышал, что на ипподроме творятся какие-то невообразимые вещи, пытались прорваться внутрь, создавая обширные людские водовороты. «Стоит сейчас кому-нибудь выстрелить из мушкета, и суматоха превратится в панику».

Солдаты в форме Гайлов, охранявшие выходы, надрывали глотки, пытаясь восстановить порядок. Впрочем, они и сами пребывали в смятении: что, «тафок амагез» теперь их враги? Или они по-прежнему друзья, которым следует помогать? Что вообще случилось там, внутри?

Гэвин несколько раз падал, каждый раз извиняясь. В конце концов Каррис с Эвтеосом подхватили его с обеих сторон под руки – еще одно действие, для которого небольшой рост делал ее малопригодной. Гэвин оказался пугающе легким.

Впрочем, спустя несколько минут они добрались до арки, через которую Каррис запрыгнула внутрь. Она высунула голову и поглядела вниз. «Мамочки…»

Внизу их поджидал Железный Кулак. Увидев ее, он расплылся в широкой улыбке. Но потом высунул голову Гэвин, и улыбка командующего угасла: из глазницы бывшего Призмы все еще сочилась кровь. Тем не менее он тоже радостно улыбнулся гиганту-гвардейцу.

– Лорд Призма! – приветствовал его Железный Кулак. – Вы сможете спуститься сами?

Гэвин резко отстранился и повернулся назад.

– К нам гости, – проговорил он.

Каррис увидела пятерых «амагезов», взбегавших вверх по ступенькам, по которым она сама спускалась каких-нибудь пятнадцать минут назад. Верхние уровни были уже свободны от народа; слуги нюкабы, несомненно, их заметили.

– Боюсь, что нет, – ответил Гэвин на вопрос командующего, поспешно убрав голову обратно. – Какой у вас план? Только побыстрее!

Он поглядел в сторону реки: до нее было очень далеко. И очень высоко.

– О нет! Надеюсь, вы придумали что-нибудь получше?

– Увы, – отозвалась Каррис. – Капитан, благодарю вас, но теперь вам надо поскорее убираться отсюда. Гэвин – на счет «пять»! Командующий, я иду на счет «пять» вслед за Гэвином.

Гэвин уже отступил для разбега. Он пошатнулся, но удержался на ногах. Эвтеос поддержал его.

– Ступайте, капитан, и да пребудет с вами благословение Орхолама!

Каррис встала на самом краю, чтобы оба могли ее видеть, и принялась считать:

– Один… два… три… четыре… пять!

И Гэвин прыгнул, прямо перед ней. Она не смотрела – не могла. К тому же ей нужно было вовремя занять позицию. «Амагезы» уже взбегали по последней лестнице. «Проклятие, пять – это слишком долго! Меня прикончат уже к четырем!»

Каррис бросилась к краю, слыша, как металл режет воздух.

– Пять, пять, пять! – завопила она и нырнула вперед.

Несколько тошнотворных мгновений она просто падала, жестко выпрямив тело. Ни на молитву, ни на проклятия не было времени.

…А потом ее окутало мягкое облако незапечатанного люксина – лишь на долю секунды; сразу же после этого ее с силой швырнуло куда-то вбок.

Она не завершила отсчет, командующий не успел подготовиться, и бросок вышел далеко не идеальным. Люксиновая подушка, которая должна была подхватить ее под плечи и бедра и бросить ровно, немного запоздала, и ее тело перевернулось в воздухе. Каррис поняла, что падает в реку спиной вперед. «С такой высоты… Этак можно сломать себе позвоночник!»

Каррис резко перевернулась. Умение правильно падать – первое, чему тебя учат на тренировках… Однако вместе с тем ее развернуло вбок, и она вошла в воду ногами – прежде, чем успела приготовиться. Внезапно в ее глазах почернело.

В следующий момент она поняла, что находится под водой, облепленная взметнувшимися юбками, не представляя, где верх, а где низ. Воздуха в легких практически не оставалось. Она замолотила руками и ногами. Последний воздух вырвался наружу, и одновременно на нее обрушилась волна боли. Левую руку словно бы кто-то пытался оторвать от тела; ребра и левую грудь страшно сдавило.

Потом чья-то рука – это было больше похоже на крюк, чем на руку, – ухватила ее за многочисленные юбки и потащила ногами вверх к поверхности. Ей в нос набралась вода, и, едва оказавшись на благословенном воздухе, Каррис принялась кашлять и плеваться, одновременно пытаясь высвободиться из облепивших лицо, удушающих слоев ткани.

* * *

Бен-хадад отбросил зеленую незапечатанную люксиновую клешню, с помощью которой выудил Каррис, и протянул ей руку. Она сделала ошибку, ухватившись за его ладонь левой рукой, и тотчас пожалела об этом, когда он потащил ее вверх: от боли у нее снова перехватило дыхание, еще не восстановившееся после погружения.

– Бен! – крикнула Эссель. – Ты мне нужен! Сейчас!

Она стояла, склонившись над Гэвином, которого тоже вытащили из воды. Насквозь мокрый, он всхлипывал, прижимая ладонь к кровоточащему глазу. Помощи от него можно было не ждать.

На рынке и прежде толпилось какое-то количество народа, теперь же там собралась густая толпа, привлеченная событиями на ипподроме и неожиданным зрелищем безумцев, сигающих с высоченной стены ипподрома прямо в реку. Солдаты расталкивали людей, пытаясь добраться до берега, где был причален глиссер. Чьи это были солдаты, Каррис не могла разглядеть, в мельтешении тел угадывались только очаги отдельных стычек и покачивающиеся над головами дула мушкетов.

С трудом поднявшись на ноги, она увидела Хезика: он отделился от толпы и бросился вниз по ступеням, перепрыгнув половину первого пролета.

– Командующий сказал отплывать! – крикнул он. – Вперед!

Треснул мушкетный выстрел. Из левой руки Хезика вырвало клок материи вместе с мясом и кровью. Он уже бежал по второму пролету лестницы, но выстрел заставил его оступиться. Он упал и кубарем прокатился по остававшимся ступенькам.

Толпа шарахнулась в разные стороны, несмотря на отчетливо видное большое облако черного мушкетного дыма в том месте, откуда стреляли. Люди, никогда не бывавшие в сражениях, порой ведут себя как совершенные безумцы. Они принялись разбегаться кто куда; кого-то спихивали со стены, и они с воплями падали на причал, ломая себе ноги, спину и шею; кто-то хватался за толкавших, пытаясь спастись, и увлекал их за собой. Другие напирали на солдат, которые перевернули свои мушкеты и принялись избивать прикладами всех находившихся поблизости. Кто-то из толпы, по-видимому, попытался перехватить мушкет и разрядил его в воздух.

Каррис поднялась на ноги.

– Зажигай! – заорала она на Бен-хадада, который стоял с остолбенелым видом.

– Что? Я? Но я же… я не извлекаю…

Красная линза в какой-то момент вывалилась у нее из глаза. Каррис принялась лихорадочно рыться в своей сумке. Отыскала кремень, огниво, пару красных очков. От боли в руке перед глазами плясали черные точки. Вытащив очки, Каррис надела их и наполнила левую руку красным люксином.

Она повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хезик с трудом поднимается на ноги – похоже, его задел один из свалившихся сверху людей. К краю стены подошел солдат с мушкетом и выстрелил. Хезик снова упал. Из его головы в воздух взметнулся красный фонтан.

– О нет! – крикнула Каррис.

Впервые за шесть месяцев она извлекала красный – и реагировала спонтанно, не подумав. Совсем как прежняя Каррис, как если бы она не научилась ничему. Продолжая поддерживать постоянный приток красного люксина к левой руке, чтобы на ладони не угасало невысокое пламя, она собрала в правой люксиновый шар и швырнула его сквозь пламя, прямо в довольную рожу молодого солдата. Красный люксин расплескался по его груди, попал в бороду… В одно мгновение солдат оказался весь пропитан красным; в следующее – над ним взревели огненные языки. Он завопил и повернулся к своим товарищам, но один из них в панике ткнул его уже занесенным прикладом своего мушкета. Охваченный огнем, солдат свалился со стены и приземлился внизу, едва не прибив какого-то младенца.

– Был приказ отплывать! – сказала Эссель.

Она скинула причальный трос и оттолкнула глиссер.

– Подождем, – возразила Каррис. – Ну-ка все в сторону!

Покрепче упершись ногами, она подняла левую руку с пылающим в ней люксином, словно прицел мушкета.

– Убейте их! – послышался знакомый голос.

«Да проклянет ее Орхолам, это же сама нюкаба!»

Каррис выпустила в воздух длинную, непрерывную ленту красного люксина и подожгла ее, хлестнув огромным огненным веером в одну и в другую сторону перед стеной с собравшимися на ней солдатами. Люксин успел выгореть прежде, чем достал до стоявших наверху людей, однако стена ревущего пламени – все-таки не то, к чему хочется приближаться. Одного жара, наверное, было достаточно, чтобы они ощутили его на своих лицах.

– Не бойтесь, ей до вас не достать! – крикнула нюкаба, как только Каррис позволила первым волнам пламени угаснуть.

«Эта дура не видит разницы между милосердием и недостатком воли». Впрочем, если на то пошло, убийство одного солдата еще могло пройти незамеченным или быть сочтено случайностью – но убийство десятка… Это будет означать дипломатический инцидент, объявление войны – посередине другой, уже ведущейся войны. Да еще и с Парией, которая была их союзником, которая была нужна Хромерии…

«Но Гэвин нужен нам больше».

Каррис остановилась, впервые охваченная нерешительностью.

– Командующий приказал отплывать! – вновь крикнула Эссель. – Мы даже не знаем, собирается ли он с нами!

– Беритесь за трубки и разворачивайте глиссер, – распорядилась Каррис, обращаясь к Эссель и Бен-хададу, – но не отплывайте без моего приказа. Я обеспечу защиту. Мы ждем командующего!

В этот момент, прочертив в воздухе дугу, от ипподрома прилетел огненный шар и шлепнулся в воду неподалеку от глиссера, зашипев и взметнув фонтанчик пара. Извлекатели! «Тафок амагез» пробирались через толпу, направляясь к ним.

Одна ее рука была почти бесполезна, к ним приближались вражеские солдаты и извлекатели, по ним палили из мушкетов – а Каррис могла думать только о том, что она больше не является капитаном Черной гвардии, а следовательно, не имеет права отдавать распоряжения. И как только Эссель это сообразит, она тут же примет командование на себя.

Каррис выпустила еще одну струю пламени – узкую, но как можно дальше. Было трудно рассчитать необходимую силу огня, поскольку дистанция уже изменилась, однако удача улыбнулась ей: хотя большая часть люксина выгорела в воздухе, остаток долетел до мушкетеров и расплескался по их оружию и телам. Послышались крики – но это были крики испуга, а не боли. Способность люксина к воспламенению оказалась практически исчерпана, так что пламени почти не было. Кому-то обожгло руки, кто-то отбросил мушкет в сторону, кто-то поспешно срывал с себя одежду; люди спотыкались друг об друга, в то время как во вторых и третьих рядах солдаты бросались назад, подальше от огня.

– Надо плыть! Сейчас! – настаивала Эссель.

Каррис вновь заколебалась.

– Он идет, – пробормотал вдруг Гэвин, лежавший на палубе. Похоже, он бредил. – Разве вы не видите? Ангел прокладывает ему путь сквозь толпу…

– Он не в своем уме, – нетерпеливо бросила Эссель. – Каррис, мы должны…

– Мы ждем! – рявкнула Каррис.

Однако стоило словам сорваться с ее губ, как она тотчас поняла, что они продиктованы красным, который она продолжала извлекать, чтобы пламя в ее левой руке не угасало, и зеленым, который она понемногу набирала и который не терпел, когда ей говорили, что делать… И страхом перед тем, что она увидела, заглянув в уцелевший глаз Гэвина.

Голубой глаз. Совсем не похожий на глаз Призмы.

Не успел рассеяться дым в проеме, где перед этим толпились мушкетеры, как Каррис увидела какое-то сияние, озарявшее изнутри дымные клубы, словно свет факела. Мгновением позже из дыма появились четверо «амагезов» – воинов-цветомагов. Руки одного из них были, как перчатками, покрыты красным люксином, который уже пылал. Воин шел, швыряя огненные шары обеими руками.

«Правой он малость мажет – похоже, левша. Если это не уловка».

Каррис едва успела швырнуть свой зеленый снаряд и отбить огненный шар, летевший в их сторону.

– Вперед, вперед! – крикнула она.

Дождаться Железного Кулака, конечно, хотелось, но не ценой самоубийства. Трое из четверых «амагезов» атаковали: один метал синие снаряды, взрывавшиеся и разлетавшиеся шрапнелью, второй – зеленые дротики, третий – красное пламя. Четвертый попытался выпалить из длинноствольного мушкета, но произошла осечка, и ему пришлось остановиться, чтобы прочистить оружие.

Извлекательская тактика «тафок амагез» сводилась к тупому напору: если защита противника не поддается, значит, надо бить сильнее. Физически достать Каррис они не могли, только со всей дури швырять в нее люксин, а чтобы ее окружить, у них не хватало людей; поэтому они продолжали швырять, надеясь, что рано или поздно это сработает. Тем не менее Каррис приходилось защищать не только себя, но также глиссер и всех, кто на нем находился, причем с поврежденной левой рукой.

Она принялась активно двигаться, применяя люксформы – видоизмененные боевые движения, учитывавшие смещение баланса при выбросе груза люксина. Не забывая надежно укореняться, она ставила щиты, метала снаряды, поглощала, отражала…

Каррис давно не приходилось извлекать, и люксин непривычно ударил ей в голову – все равно что выпить несколько чашек коппи после долгого воздержания. Дикая энергия зеленого бурлила в ней, заставляя забыть о травме, жар красного заслонял голос боли. Впрочем, большой опыт позволил ей овладеть этой энергией и страстью – и использовать их как клинок.

Она действовала стремительно, быстрее, чем когда-либо прежде. Доверяясь интуиции, она сбивала вражеские снаряды собственными прямо в воздухе – немыслимые попадания, на немыслимых скоростях. Левой, левой, левой – чтобы они не обнаружили ее слабость – и тут же правой, высоко вверх, отражая огромную завесу пламени, которую красный цветомаг попытался обрушить на них с высоты.

Все это заняло считаные секунды, но ярость нападений превратила эти секунды в вечность. Эссель и Бен-хадад уже швыряли люксин в трубки, однако следовало учитывать инерцию глиссера – собственную массу судна плюс вес четырех пассажиров. К тому же ни Эссель, ни Бен-хадад не отличались особенной силой, ни физически, ни как цветомаги.

«Сейчас будет достаточно одной-единственной ошибки».

К первым четверым присоединились новые «амагезы» – с полдюжины человек, – лишь на мгновение задержавшиеся, чтобы оценить обстановку. «Слишком много! А глиссер все еще слишком близко к берегу…»

И тут поднялся четвертый «амагез», который наконец вычистил и перезарядил свой мушкет. Каррис посмотрела на него – и ее охватил мертвящий ужас, дурное предчувствие, которое лишило ее дыхания, словно глоток смолы. Она никак не могла предотвратить выстрел: люксиновые снаряды и огненные шары сыпались слишком густо. Солдат приложил мушкет к плечу, прицелился…

До слуха Каррис донесся знакомый голос – а точнее, знакомый рев. За спинами четырех «амагезов» появился синий клин, состоявший из щитов высотой в человеческий рост. Они даже не успели заметить вторжения, когда среди них возникла гигантская фигура командующего, который на полной скорости мчался вперед, держа этот клин перед собой как таран.

Железный Кулак врубился в ряды «тафок амагез», и его синий клин разделился надвое. Широко расставив массивные ручищи, со своим легендарным боевым ревом, от которого тряслись поджилки у его врагов по всем Семи Сатрапиям, и продолжая держать с двух сторон синие люксиновые щиты, он прорвался через самую гущу вражеских воинов – и без промедления нырнул вниз со стены. В прыжке он отшвырнул щиты назад, в лица «амагезам», заодно придав своему полету дополнительную скорость.

Командующий сделал сальто в воздухе, и на мгновение показалось, что ему удастся долететь до самой воды, однако он приземлился на доски пирса, возле конца причала. В последний момент он успел выпустить вниз струю несфокусированного синего люксина, но удар все равно оказался достаточно сильным, чтобы дерево треснуло, а командующий пошатнулся. Его туника была наполовину разорвана, из раны на голове струилась кровь. Тем не менее он сумел собраться с силами и снова наполнился синим.

Каррис уже приходилось видеть, как Железный Кулак бежит по волнам, бросая перед собой узкие платформы синего люксина, какое-то время державшиеся на воде. Такая платформа могла достигать в длину пятидесяти шагов, а то и больше – а до глиссера было не так уж далеко. Ее сердце вновь воспарило.

В рядах «тафок амагез» за его спиной царил хаос, несколько человек упали со стены. Однако, пока Железный Кулак извлекал со вздымающейся грудью после Орхолам знает каких усилий, потребовавшихся ему, чтобы пробиться через толпу, Каррис вновь увидела того «амагеза» с длинноствольным мушкетом. Он стоял в стороне от группы и первым успел прийти в себя – и теперь подносил свое оружие к плечу легким, точным движением, сказавшим Каррис, что перед ней опытный стрелок, для которого такой выстрел не составит труда.

Чтобы достать его люксиновым снарядом, расстояние было слишком большим. Каррис могла извлекать быстро и точно – но не настолько, чтобы сбить в воздухе пулю.

Треснул выстрел. Она увидела, как дуло его мушкета прыгнуло, как над ним распустилось облачко дыма… однако в последний момент стрелок дернулся, и пуля ушла в воздух.

Только тут Каррис осознала, что выстрел, который она слышала, раздался откуда-то сзади, едва ли не из-под ее ног. Молодой снайпер на стене выронил мушкет и, кувыркаясь, полетел вниз, на причал. Он был мертв.

Спустя несколько мгновений глиссер наконец начал набирать скорость, и Железный Кулак запрыгнул на борт. Еще через минуту они уже благополучно неслись вниз по реке, опережая любые приказы, которые могли быть разосланы, чтобы их остановить.

Каррис опустила взгляд. Гэвин, весь в крови, лежал на палубе, все еще сжимая дымящийся мушкет, из которого он выстрелил, чтобы спасти жизнь командующему. На его лице играла свирепая улыбка, кровь из изувеченной левой глазницы затекла ему в рот и окрасила зубы красным.

– Не так уж я… пока еще… и бесполезен, – прохрипел он и лишился сознания.