Гэвин ожидал каких-нибудь обыденных жестокостей на пути к ипподрому – что ему наденут на голову мешок или запрут в повозке или паланкине вместе с чем-нибудь отвратительным, так что последним, что он увидит, прежде чем предстать перед ликующей толпой, будет какая-нибудь мерзость. Однако ему позволили ехать в обычном экипаже, пусть даже двери были заперты снаружи, а окошки слишком малы, чтобы в них протиснуться. К тому же он был закован в цепи и накрепко связан – как он и сам связал бы себя, будь он на их месте.

Тем не менее он мог смотреть по сторонам. Ему повезло: его усадили возле окошка с видом на реку. Казалось бы, знание того, что это одна из последних вещей, которые он видит, должно было сообщать особую остроту переживанию; но вообще-то дельта реки Великой была прекрасна и прежде, и теперь, накануне Солнцедня, вид у нее был столь же цветущий, как в любой другой из его серо-белых дней.

Пока его экипаж грохотал по мощеным зигзагообразным спускам с Якого холма, где располагались особняки знатных фамилий, Гэвин разглядывал мириады ферм на простиравшейся внизу равнине. Прошло немало времени, да и погода стояла теплая, так что паводковые воды уже отложили на поля свою годовую долю плодородного ила. Некоторые поля успели обсохнуть, на других стояли грязные лужи, третьи еще были на палец покрыты водой. И равнину, и небо над ней заполоняли тысячи водоплавающих птиц – цапли и журавли, утки и гуси, прилетевшие из далеких стран или выбравшиеся из зимних убежищ. Камыши и рогоз, а также всевозможные травы рвались из земли на ровных полосках, разделявших поля. Должно быть, равнина представляла собой пиршество красок – зеленых и бурых, среди которых вспыхивали пятнышки других цветов, словно бриллиантовые перстни под светом фонаря… Проклятое монохроматическое видение снова подводило Гэвина! Весь мир превратился в сплошные текстуры.

Он откинулся на спинку сиденья. В глубине души он все еще ждал, что в любой момент экипаж во что-нибудь врежется или резко остановится, начнется стычка… Ждал спасения.

Но спасение не приходило. Видение крохотных новорожденных ядовитых паучков, черной волной перекатывавшихся через него, сменилось другим. Теперь их яйца превратились в зерна черного пороха, забитого в разверстый ствол мушкетона. Гэвин – его старший брат – смотрел на него: дыра во лбу, дыра в челюсти; голова подергивается, словно у старика, страдающего тиком, потому что державшие ее сухожилия были перерезаны пулями; мозги, вылетающие через заднюю стенку черепа… Мертвый Гэвин улыбался щербатой улыбкой; кровь хлестала у него изо лба и рта, а также с задней стороны головы – слишком много крови для человека, мозг которого уже не действует… Слишком много крови для любого человека.

Мертвец взвел мушкетон и навел его на живот своего младшего брата.

Выстрел!

Мушкетон изрыгнул фонтан черной смерти прямо в Дазеновы кишки. Он дернулся и с ужасом поглядел вниз: все его мягкие ткани отсутствовали! Его поддерживал только позвоночный столб. Шевелящаяся масса черных пауков пожирала его внутренности; в считаные секунды они становились взрослыми, размножались и продолжали пожирать. Они взобрались по позвоночнику, обернутому свисающими обрывками кожи, заползли внутрь грудной клетки и принялись за его легкие. Он не мог дышать, чувствуя, как они копошатся внутри, забирая у него жизнь в самом ее источнике…

А потом они сожрали его сердце. В последний раз оно судорожно сократилось, задергалось, стукнуло – и встало.

Он рухнул наземь. Раскрыл рот, чтобы попросить чьего-то прощения – но и оттуда хлынула волна пауков. Они желчью жгли его пищевод, шевелящейся массой покрыли язык, выползали из носа… Черные пауки покрыли его целиком, словно живое, жалящее, ядовитое одеяло, липкое, как смола. Его брат стоял над ним и смеялся; в уголках его глаз образовались морщинки, он наклонился вперед – Дазен уже и забыл, как Гэвин наклонялся, когда хохотал от души: согнувшись чуть ли не вдвое и зажмурившись.

Теперь мертвый Гэвин хохотал, стоя над ним, и солнце светило через дырку в его черепе, словно третий глаз. Луч света упал на Дазена как раз в тот момент, когда пауки начали заползать на его щеки. Они подбирались к глазам! Он вскинулся – но не мог шевельнуть руками, не мог даже закрыть разверстый рот.

И вот пауки набросились на его глаза, впились в них, брызгая ядом прямо в открытые зрачки, выжигая своей кислотой бесценные глазные яблоки…

* * *

…Гэвин дернулся и проснулся. Экипаж уже ехал по городу. Гэвин шумно сглотнул и сощурился: солнце, стоявшее почти над головой, пробивалось сквозь дыру в оконной занавеске. «До полудня еще осталось время…» Он проспал свои последние виды!

Липкий сон все не оставлял его. «Стал бы Гэвин смеяться надо мной сейчас – вот так, перегнувшись пополам и задыхаясь от хохота? Или все же под конец в нем проснулось бы сострадание?»

– Никогда не видел, чтобы человек заснул по дороге на плаху! – хохотнул один из его охранников. – Ну и нервы у тебя, приятель!

Гэвин поглядел на него, ища какого-нибудь признака человечности. Может быть, этот стражник поможет ему бежать? «Нет! Нет. Надежда – великий обманщик. Она – дудочник, усыпляющий нас и ведущий сонными на убой».

«Мне не следовало убивать тебя так, как это произошло, брат мой. Это было недостойно меня и недостойно тебя. Не думаю, что ты бы стал мне исповедаться, но я должен был хотя бы предложить. Я должен был дать тебе возможность подготовиться. Убивать тебя без предупреждения – это было нужно мне. Потому что я знал, что иначе у меня недостанет духа… Потому что я все еще любил тебя. И до сих пор люблю».

«Вот она, любовь Гайла… пуля, пробивающая череп».

Он склонил голову – и в этот момент улицу затопили звуки с ипподрома. Должно быть, состязание было в самом разгаре. Улицы были полны народом, и хотя любой экипаж обладает правом проезда, опирающимся на его способность давить, им поневоле пришлось замедлиться по мере приближения к невероятной толпе, окружавшей место зрелища. Их повозка прибавила дребезжащий звук своего колокольчика к общему гаму – выкрикам продавцов, сердитым возгласам других возчиков, отдаленному воплю, изобличавшему вора; перекатывающемуся реву толпы на ипподроме, сопровождавшему проезд колесницы-фаворита; брани и улюлюканью собравшихся снаружи болельщиков; сухому перестуку пустотелых бамбуковых трубочек, звону бубенцов, лязгу меди и глухим ударам барабанов, перекрывающим друг друга…

Однако красок по-прежнему не было. Светло-серый переходил в серый и дальше – в темно-серый и черный. Запахи жарящейся свинины, пряностей и запеченных в карамели орешков казались гораздо более яркими. Выглянув из-за занавески, Гэвин увидел уличного мальчишку в тряпье, худющего, на грани истощения. Тот в свою очередь уставился на него. «Дозорный, выставленный моими спасителями?»

Однако они проехали мимо, а мальчишка просто продолжал глазеть им вслед.

Экипаж повернул и принялся спускаться по длинному скату, сопровождаемый множеством криков. Потом его поглотила темнота, сзади загрохотала опускаемая решетка: сюда публика не допускалась.

И тогда в Гэвине угасла последняя искра надежды. «Они не знают, что я здесь. Как и множество других вещей, мой отец сумел сохранить это в тайне. Сейчас я потеряю глаза, и так наполовину бесполезные, а потом меня убьют… Забавно, что меня больше беспокоит потеря глаз, чем потеря жизни».

Они украли у него свет – а какой смысл в жизни без света?

Дверца экипажа открылась. Его выволокли наружу, со связанными за спиной руками и цепями на ногах, так что он мог делать лишь крошечные шаркающие шажки. Ему никто не помогал. Пройдя несколько сотен шагов по извилистым коридорам, проложенным под самим ипподромом – потолок гудел от ударов копыт и грохота колес проезжавших над их головами колесниц, а рев людских толп, наоборот, был едва слышен, – Гэвин очутился в камере, огороженной железными решетками. Фактически это больше напоминало клетку. Толстые цепи тянулись от нее к поворотным блокам, а высоко наверху имелась панель, которая могла сдвигаться. «Вот в этой клетке меня и вытащат наверх, под взгляды всех этих зевак».

– На колени, – велел ему сопровождавший его солдат.

Он подождал, пока Гэвин повинуется, после чего вошел в клетку сам, неся ведро с какой-то черной жидкостью. Или, во всяком случае, темной. Солдат был осторожен: он не оставил ключ у себя, а отдал его другому солдату, оставшемуся снаружи клетки, а затем защелкнул за собой дверь.

– Окуни голову. Кожу не надо, только волосы, – буркнул солдат.

Кажется, поручение было ему не по душе. Гэвин поднял голову и поглядел на него, не понимая, зачем это потребовалось. Внезапно солдат напрягся, его мускулы закаменели, а поза стала настолько напряженной, что напарник окликнул его:

– Что-то не так?

– Нет, ничего, – отозвался солдат, немного поколебавшись. – Все под контролем. Я позову тебя, если что.

И тут Гэвин его узнал:

– Капитан Эвтеос! Благодарность за выдающуюся храбрость в битве при Кровавом Хребте, если не ошибаюсь?

Лишь с запозданием он сообразил, что память о том, как он прикреплял ленточку на грудь этому человеку, принадлежит Дазену. У Гэвина не могло быть никаких воспоминаний о капитане Эвтеосе. «Черт! А впрочем, плевать». Забавно, в другой момент это показалось бы ему ужасным промахом, а сейчас… ничего особенного.

Потолок содрогнулся от циклопического грохота и рева пронесшихся над ними конских копыт и массивных колесниц. Впрочем, для капитана этот звук, очевидно, был вполне знакомым и незначительным. Его лицо озарилось внезапной радостью, но тут же потускнело при осознании тщетности любых надежд.

– Не может быть, – вымолвил он. – Мне приказано выкрасить вам волосы и брови, придать вам вид оборванца. Я не понимал почему, но… Верховный лорд Призма…

И шепотом добавил:

– Так вы не Гэвин, а Дазен Гайл?

Гэвин ощутил в груди сокрушительную тяжесть. Прежде он попытался бы обратить этого человека на свою сторону, без малейшего колебания приказал бы ему совершить что-либо, что стоило бы ему положения, репутации, семьи и, вполне вероятно, жизни. И все это ради того, чтобы у него самого появился крохотный, едва различимый шанс выбраться отсюда.

«Но тогда я был молод. Вся моя неуязвимость построена на костях других людей».

– Вы ни в чем не виноваты, – заверил его Гэвин. – Вина полностью на мне.

– Тогда… много лет назад… я принес вам присягу, мой господин. Но я… присягнул на верность и им тоже… уже после войны.

– Вы не виноваты, – повторил Гэвин.

– Я… я отдал ему ключ. Если мне… если я позову его сюда, мне придется как-то отобрать у него ключ, вырубить его… А он мой зять и всей душой предан этой земле. Он не был на войне, он не знает, что там творилось… – Капитан огляделся вокруг, словно затравленное животное. – Если я соблюду одну клятву, то нарушу другую… Как быть? Все это так внезапно…

– Я не требую от вас ничего подобного.

– Так вот зачем эта краска и уголь – чтобы никто случайно не узнал в вас Призму или Дазена, как я… Но как получилось, что вы живы? И что мне делать?

– Эвтеос, – настойчиво сказал Гэвин, по-прежнему стоя на коленях. – Успокойтесь.

Тот моментально замолк. По крайней мере это у Гэвина еще оставалось: его голос порой обладал магическим воздействием на людей.

– Сделайте глубокий вдох.

Тот вдохнул. Наверху снова пронеслись колесницы, но они казались где-то далеко, далеко отсюда.

«Это безнадежно. Если даже Эвтеос освободит меня от цепей, мне удастся сделать каких-нибудь несколько сотен шагов, не больше. Драться? Я слишком слаб. Извлекать я не способен. Нет, мне отсюда не выбраться. Стоит ли рушить жизнь человеку и его семье ради пустого жеста?»

– Капитан! Прежде чем я освобожу вас от вашей клятвы, в качестве последней службы приказываю вам выкрасить мои волосы и вычернить брови, как вам и было поручено. Единственное, о чем я прошу, – постарайтесь, чтобы краска не попала мне в глаза. Им и без того недолго осталось.

И Эвтеос повиновался. Он проделал свою работу тщательно, в полном молчании, с катящимися по лицу слезами. Вытерев Гэвину волосы тряпкой, он подвел углем его брови, а затем втер немного грязи и золы в его загрубевшую кожу, чтобы придать ему вид нищего попрошайки.

Когда с этим было покончено, Гэвин сказал:

– У меня больше нет права приказывать вам как солдату, но я прошу вас как человека, как боевого товарища, с которым мы когда-то сражались бок о бок. Не могли бы вы оказать мне услугу – послать письмо Каррис Гайл в Хромерию? Расскажите ей о том, что со мной произошло, и сообщите также, что нюкаба приказала меня убить, как только я прибуду на Большую Яшму. Только не подписывайтесь своим именем и вообще постарайтесь, чтобы авторство письма нельзя было установить. Если его перехватят, оно станет вашим смертным приговором.

Бывший капитан Эвтеос кивнул и сглотнул.

– Мой господин! Вы дали моей жизни смысл. Только с вами я чувствовал, что хоть как-то могу…

Он осекся, поскольку в этот момент вернулся его зять-солдат, причем на этот раз не один.

– Выпусти-ка меня отсюда, – хрипло буркнул Эвтеос. – В глаза попала какая-то грязь…

* * *

Его напарник осторожно отпер дверь, выпустил его и так же тщательно запер, словно Гэвин, все еще в цепях, мог наброситься на него в любой момент. Тот, однако, удивился, узнав пришедшую с ним женщину: это была не нюкаба, а Айрин Маларгос.

Жестом она отпустила стражников, и они отошли в сторону, чтобы не слышать дальнейшего разговора. У Айрин был усталый вид.

– Я этого не хотела, – сказала она. – По рутгарским законам ты не сделал ничего такого, что могло бы повлечь подобное наказание. Но сам понимаешь, я не могу позволить тебе уйти безнаказанным после нападения на мою союзницу. Если бы она была готова тебя простить, то мы могли бы решить дело по-своему. Но нюкаба избрала другой путь… Теперь я вижу, почему ее так боятся.

Гэвин молча глядел на нее. По ее настроению было видно, что Айрин Маларгос немедленно замкнется в себе, если заподозрит, что ею пытаются манипулировать. Золотой язык Гэвина вдруг оказался столь же бесполезен, насколько вскорости станут его глаза.

– Я ли не искала любых путей, которые бы не вели к войне? – горько проговорила она. – Мужчины, черт бы вас драл! Вечно пытаетесь доказать друг другу, кто сильнее. А я просто хочу жить. И хочу, чтобы жили мои люди. Но я не знаю, как предотвратить это. Известно ли тебе, что я даже пыталась заключить с Гайлами союз?

Гэвин помимо воли шевельнул бровью, выдав свое недоверие.

– Несмотря на оскорбление, которое ты нам нанес, отвергнув предложение жениться на Тизис, я обратилась с таким же предложением к твоему отцу. Скорее всего это был бы лишь временный альянс – твой отец уже слишком стар, чтобы зачать с ней детей, – однако и на это я была готова пойти, когда на кону стоит столько жизней!

«Мой отец – муж сисястой Тизис? Или я, спаси Орхолам?!»

Над их головой вновь прогремели отзвуки множества пронесшихся колесниц.

– Но он ее отверг! – продолжала Айрин.

– Прямо вот так, безоговорочно? Как не похоже на моего отца. Неужели он не понимал, насколько вы близки к тому, чтобы его предать?

– Его мысли мне неизвестны. Я послала к нему корабль с дипломатами и инструкциями для моей сестры, но его перехватили пираты. Возможно, ты припоминаешь?

«Ну и ну…» В более спокойные времена то, что корабль, где Гэвин трудился за веслом, умудрился натолкнуться на то самое судно, на котором его враги переправляли жизненно важную для него информацию, можно было бы счесть невероятной удачей. «Совпадение, конечно, настолько же невероятное, но вот удачей здесь и не пахнет».

Сверху донесся ликующий рев толпы: в состязании обнаружился победитель.

– Можешь мне поверить, – продолжала Айрин, – сама я предпочла бы подождать новостей из Хромерии. Однако нюкаба проявляет настойчивость, а я сейчас не могу с ней ссориться. Если Кровавый Лес не выстоит – а он уже шатается, – я не совладаю с Цветным Владыкой в одиночку. Даже если Хромерия наконец решит прислать нам помощь в достаточном объеме, чтобы это имело значение, у меня будет достаточно забот по охране одной границы от Цветного Владыки. А если нюкаба атакует меня с востока? Мы будем разбиты практически сразу же, как только ее армии до нас доберутся!

– Кажется, я понимаю, в чем дело. Ты позволяешь ей лишить меня зрения, но все же надеешься впоследствии сделать меня своим союзником.

Айрин поджала губы.

– Твое зрение уже потеряно, Гэвин Гайл. Можешь записать его в ту же книгу, где записан мой мертвый отец, а вместе с ним сорок тысяч других мертвых рутгарских отцов и матерей, сыновей и дочерей, а потом подсчитать, чего оно стоит. Если ты хочешь спасти Семь Сатрапий, без меня тебе не обойтись.

– Ты сама напала на Семь Сатрапий, вступив в сговор против меня. Семь Сатрапий – это я, и измена карается смертью.

Еще одна, последняя колесница прогремела над их головой. Лицо Айрин окаменело.

– Прежде чем угрожать мне, погляди на себя, Гэвин Гайл! Ты уже не тот, кем был прежде. Ты – изможденный старик, у которого не хватает половины пальцев на руке, а вскоре не будет и глаз. Извлекать ты больше не можешь. Орхолам начал тебя наказывать, а я закончу! Завтра Солнцедень, на котором ты вновь не появишься. Ты уже пропустил Солнцедень в прошлом году. Хромерия не может обходиться без Призмы два года подряд, люксиаты этого не допустят. Скорее всего, тебя уже заочно лишили титула, а завтра заменят избранным Призмой, и ты ничего не можешь сделать, чтобы этому помешать. Все, что ты еще можешь, – это спасти империю, которая больше тебе не принадлежит. Поступай как хочешь, но знай лишь одно, Гэвин Гайл, бывший Призма: никому не позволено отвергать семейство Маларгос трижды!

Айрин плюнула в него. Хотя плевок, без сомнения, предназначался для лица, в основном он попал на плечо. Впрочем, ее чувства были переданы вполне недвусмысленно.

Она вышла из клетки.

– Я позвоню, когда наступит время, – бросила она стражнику и удалилась.

Солдат не ответил. Гэвин тоже молчал. Он понимал, что Айрин была его последней надеждой. Понимал – и все же не мог поверить. У Гэвина Гайла всегда находился какой-то выход; всегда обнаруживалась какая-то невидимая для других дверца, которую он мог открыть при помощи своего таланта и силы.

«Но я уже не тот Гэвин».

* * *

Прошло несколько минут. Прозвенел колокольчик. Гэвин покрутил головой, с хрустом разминая шейные позвонки. Солдат подошел к рычагу, навалился на него, и вознесение началось. Огромная крышка над головой Гэвина опустилась вниз и отошла в сторону, обрушив к нему во тьму каскад песка и солнечных лучей.

На мгновение Гэвин вспомнил то, чего надеялся никогда не вспоминать: как он появился из самого чрева тьмы, принеся на землю ад – тогда, у Расколотой Скалы. Как шаг за шагом выбирался оттуда, и наконец тьма расступилась, и хлынул свет – но свет ослабленный, пораженный, больной… Мир больше не был таким, каким был прежде, до его победы, – и Гэвин знал, что дело было не только в том, что изменились его глаза.

«И вот теперь все меняется снова. Спустя шестнадцать лет то, что я тогда совершил, наконец настигло меня… Но почему так долго?»

Прежде всего ему в уши ударил рокот огромного скопления людей, еще прежде, чем Гэвин успел появиться из темноты. На этом фоне выделялся тонкий, пронзительный голос Айрин Маларгос, разносившийся со всей громкостью, на какую она была способна. Она не обладала даром ораторов, певцов и генералов – но им обладали женщины, расставленные по углам огромного ипподрома, которые внимательно ее слушали и затем в точности повторяли каждую фразу, производя странный эффект эха. Впрочем, Айрин владела искусством говорить коротко и по существу. Ее речь была абсолютной чепухой: этот человек-де напал на нашего гостя и в соответствии с парийским законом должен лишиться обоих глаз за свое злодейское преступление.

«Ну а что еще она может сказать?»

А толпа! Да простит их Орхолам; разгоряченные победой или проигрышем своих любимцев, люди ревели, охваченные жаждой крови. Когда-то это были люди Гэвина… теперь же они ликовали, требуя лишить его зрения.

Рев еще больше усилился, когда Гэвин показался на уровне земли и толпа его увидела. И тут обнаружился завершающий штрих нюкабы. Обычно игры и состязания по очереди спонсировали богатые рутгарские фамилии – в том числе отсутствующие Гайлы, хотя и не с такой пышностью, как другие. Гэвин не мог видеть красные цвета Гайлов на флагах, а также на куртках и ленточках, которые носили те (предположительно) немногие, кто еще поддерживал здесь его семейство, однако распознал фамильный герб на самых больших знаменах. Эти гонки были устроены Гайлами! Гэвина собирались ослепить на его собственном празднике.

«Какая же ты мстительная сука, Харуру!»

Его окружали несколько солдат и три цветомага, руки каждого из которых были заранее наполнены люксином – скорее всего синим, красным и зеленым, решил Гэвин. В воздухе было слишком много посторонних запахов, чтобы можно было сказать наверняка, однако именно эти цвета обычно использовались для магических атак. Шутить с ним никто не собирался. С Гэвина сняли цепи, поставили его на ноги и провели по песчаной арене к дорсуму – возвышению в центральной части ипподрома, – чтобы все могли видеть постигшее его наказание.

«Вот на этой платформе я стоял, когда покончил с Кровной войной…» Взбираясь по ступенькам, он споткнулся о собственные ножные путы, и по толпе прокатился смех. «Мои люди… Как же я вас ненавижу!»

Потом он увидел бочонок с дымящимися углями, поверх которых лежали два железных прута с заточенными, как карандаши, кончиками. Гэвин оглядел ипподром. «Пятьдесят тысяч человек, и ни одного друга!» В сатрапской ложе он увидел нюкабу, которая с улыбкой смотрела на него. Поймав его взгляд, она проговорила что-то – было слишком далеко, чтобы прочесть по губам, но он догадывался, что она могла ему сказать: «Ты проиграл!..» Бессилие Гэвина Гайла само по себе доставляло ей не меньшее удовольствие, чем будущее зрелище его ослепления.

А потом и она, и все остальное превратилось в большое размытое пятно. Гэвин видел, как люди вокруг движутся, раскрывают рты, но перестал их слышать. Он вдруг вспомнил – необычное ощущение, как будто кто-то смахнул пыль и паутину в отдаленном коридоре его памяти, куда он не заглядывал десятки лет, – как их дом, когда он был еще ребенком, посетила леди Янус Бориг.

Эта женщина обращалась с его матерью так, как не обращался никто. Она сказала ему: «Черный люксин – бич истории, безумие в форме люксина, отрава для души. Стоит лишь однажды прикоснуться к нему, и он останется в извлекателе навсегда, медленно разъедая его изнутри. В каждом из миров есть что-то, что считается харам – запретным. И в каждом из миров именно к этой вещи люди больше всего стремятся, ибо в нас самих имеется то, что жаждет разрушения. Вот испытание для твоей мудрости, малыш Гайл, и это единственное испытание, которое имеет значение! В этом мире Орхолам даровал нам такое могущество, каким не обладают даже ангелы, – могущество ничем не ограниченного зла. Это сила, способная уничтожить саму историю. Безумие, смерть и небытие. Пустота и тьма. Отсутствие света, отсутствие самого Бога… то самое ничто, которое люди по праву зовут адом. Вот что представляет собой черный люксин. И этот цвет – хотя он и не является цветом – это твой цвет, Дазен Гайл».

И он ей поверил. Тогда он понял, что из них двоих он – проклятый, злой брат.

Все, что сказала эта женщина, было правдой. В самом конце, когда исчезают все цвета, остается лишь темнота.

Теперь Гэвин мог видеть лишь оттенки серого… а также черный!

«Как я мог это забыть? Как я, всегда помнивший любую мелочь, мог забыть тот день? Это вообще реальное воспоминание? Разве оно могло вот так взять и затеряться среди мириадов других?»

Но сейчас на это не было времени. Не сейчас, во время его последней прогулки.

Извлечение черного люксина – не такое занятие, к которому можно примериться. Это больше похоже на заряженный и взведенный пистолет: либо ты нажимаешь на спуск, либо нет. И если ты способен его извлекать – и решишься на это…

Ад. Ад на земле. Дымящиеся руины Расколотой Скалы. Бойня, реки крови, ярость и безумие, массовая гибель; смертельный яд, заливающий весь мир, как если бы его источником было само небо.

Гэвин обвел взглядом ипподром и в пелене оттенков серого и черного не увидел ни одного друга. Все эти люди ликовали, все ненавидели его, и ни один из них его не узнал! Люди, которых он спас от нескончаемой войны, ненавидели его и желали ему страданий и смерти – просто ради собственной забавы. В этот момент, исполненные жажды крови и беспричинной жестокости, они сами собой являли открытое окно в ад.

Что же, Гэвин мог низвергнуть их в ад – и тем самым спасти себя. «Это мой единственный способ спастись».

Гэвин оглядел беззвучно ревущие толпы – то, что он слышал, больше напоминало шепот волн, набегающих на берег. Внезапно он понял, что, если бы ему угрожала только смерть, он не стал бы этого делать. Он бы умер ради этих неблагодарных. Без особой радости, но по доброй воле. Однако быть ослепленным? Сделаться беспомощным, обесчещенным, подвергаться насмешкам, потерять возможность действовать, стать предметом жалости? Без зрения, света и силы он перестанет быть Гэвином Гайлом! У него собирались отнять то, что он строил всю жизнь, все, чего он стоил.

Или же он мог снова извлечь черный и еще раз восторжествовать над врагами. Вновь восстать призрачной фигурой, облепленной пеплом горелой плоти, осыпанной осколками разбитых надежд…

Быть Гайлом – значит иметь титаническую волю. Это значит – вертеть весь мир, как тебе вздумается. Быть Недвижимым Движителем, уподобиться Богу. Быть Гайлом – значит без колебаний убивать тех, кто стоит на твоем пути. Даже если это полный стадион народа. Даже если это твой брат. Быть Гайлом – значит быть великим – но не значит быть добрым.

«Но я теперь уже не просто Гайл. Я муж и отец. Я больше, чем завоеватель. Может быть, то, что я теряю, не настолько и важно, чтобы приносить жертвы ради его сохранения?»

«Каррис, поймешь ли ты меня? Кип, сможешь ли ты когда-нибудь увидеть, что это не момент моей слабости?»

Его схватили, и из всех изъявлений воли, которыми Гэвин славился всю свою жизнь, величайшим было то, что он не стал сопротивляться.

Потом его привязали к столу. У стола имелись бортики, между которыми был насыпан песок глубиной в несколько пальцев. «Чтобы впитывать кровь», – подумал Гэвин.

Прежде всего ему закрепили толстыми кожаными ремнями запястья и лодыжки, а затем зафиксировали люксином и голову. Гэвин лежал на спине, на слое песка, лицом вверх. Прямо как тогда, на глиссере, когда он дрейфовал в океане, растянувшись на дне своего суденышка и опустив руки в воду с обоих бортов, глядя в безмятежные небеса. «Может быть, я окончательно спятил, но, кажется, это и есть так называемый Орхоламов мир».

Подошел какой-то человек, встал над Гэвином и оттянул ему нижнее веко, заставив его моргнуть. Тотчас же люксин залил его глаз по периметру и загустел, отодвинув верхнее веко и оставив его левый глаз широко раскрытым. Поскольку Гэвин был привязан к столу, ему ничего не оставалось, кроме как глядеть прямо на пылающее полуденное солнце.

«Не смотри на солнце, ты можешь ослепнуть».

Гэвин разразился хохотом.

Он глядел прямиком в Око Орхолама – солнце – и не мог отвести взгляда! «Как там сказал этот жалкий пират: «Если ты будешь и дальше лгать, тебя поразит слепота»? И в чем же я не должен был лгать? Так много вариантов… Или надо было просто сказать правду Антониусу Маларгосу? Ах, Орхолам, я весь соткан из теней! Кроме них, во мне ничего нет».

Цветомаг заговорил с ним, но Гэвин уже не воспринимал слова.

«Я могу не мигая смотреть на солнце, но по-прежнему могу извлечь черный. Одной моей полуденной тени, какой бы скудной она ни была, хватит, чтобы накрыть весь мир!»

Женщина в балахоне хирургеона подступила к столу и склонилась над Гэвином. У нее было невыразительное бледное лицо – бледнее, чем обычно, предположил Гэвин; практически белое. Так могли бледнеть лишь светлокожие жители этой группы сатрапий. На ее руках были толстые кожаные перчатки. Он не мог ее слышать, но прочел по губам: не зная, что перед ней Призма, женщина все же просила его о прощении. Каждый Солнцедень Гэвин видел эти слова на губах тысяч и тысяч человек.

«Я все еще могу извлечь черный… Орхолам, ты и вполовину не столь милосерден, как я!»

«Каррис, мне будет не хватать твоей улыбки…»

Женщина-хирургеон взяла из бочонка первый раскаленный добела металлический прут и быстрыми движениями смахнула с него частицы угля. Уперлась бедром в край стола и занесла над головой Гэвина дымящееся острие, держа его обеими руками. Раскаленная точка пылала, словно второе солнце. Женщина принялась двигать ее вперед – осторожно, очень осторожно.

«Последняя секунда… Последний шанс… Сейчас или никогда».

Сияющий металл был все ближе; яркая белая точка земного солнца затмила собой небесное.

«Так уже было… в тот раз. Я был на пороге смерти – и отказался умереть. Тоже лежал, раскинув руки, как сейчас, только лицом вниз. Мои руки были распростерты, и я потянулся ими – и обнял ад».

Ад был тут, рядом, под его пальцами, словно удушливое покрывало из черных пауков, готовое застлать собой лицо мира, застлать лицо солнца… Черный люксин касался кончиков его пальцев, словно все воды мира поднялись, готовые хлынуть наружу. Чтобы это произошло, ему было достаточно лишь сжать кулак.

«Я все еще могу…»

Его пальцы окаменели – но не сжались.

Пш-ш-ш-ш… Звук его выкипающего глазного яблока был первым, что услышал Гэвин вместе с возвращением слуха.

Он знал, что будет больно.

Он даже не представлял насколько.

Он вопил на разрыв души.