Ее сын! Здесь!

Каррис казалось, будто она смотрит со стороны, как ее тело переходит из коридора в коридор, направляясь к лифту. Она прошла мимо поста Черной гвардии – и даже не смогла опознать дежурного. Грудь теснило, было трудно дышать. Она могла сосредоточиваться лишь на одном предмете зараз. «Шагай, женщина, шагай, черт подери! А теперь постучи».

Ее сын…

«Дражайший Орхолам, все рушится…»

«Стучи, чтоб тебя!»

Каррис подняла руку и постучала в дверь покоев Белой. И это простое, но необратимое действие привело к удивительнейшему результату: она ощутила облегчение. Все раскрылось – и какова бы ни была цена и что бы ни ждало ее в будущем, это означало, что с ложью покончено.

Гвардейцы, дежурившие перед дверью – это были братья Грейлинги, – переглянулись поверх ее головы.

– Леди Гайл? – озабоченно спросил Гилл, открывая перед ней дверь.

– Благодарю.

Она вошла внутрь, выпрямив спину и сделав спокойное лицо. Ее обучали лучшие; она не могла опозорить своих учителей. Сейчас, в самом конце, она будет держаться смело и стоически и примет наказание, как подобает леди и Черной гвардейке.

Белая сидела в своем кресле на колесах. Она выглядела более сильной, чем за все последние годы. Увидев Каррис, она сказала окружавшим ее помощникам, секретарям и гвардейцам:

– Оставьте нас.

Те повиновались немедленно: в ее голосе слышалась сталь, не допускавшая ни споров, ни промедления.

Когда комната опустела, Белая принялась разглядывать Каррис. Та хотела что-то сказать, но Белая подняла палец, приказывая ей молчать, и продолжила свой осмотр.

– Погляди-ка, какое изобретение, – вдруг сказала она. – Это для меня сделал один из гвардейских курсантов, Бен-хадад. Сперва я решила, что он сам не до конца понимает, на что наткнулся, но сейчас я почти уверена, что прекрасно понимает.

Она опустила руку на подлокотник своего кресла, и по тонкой, как рисовая бумага, коже ее руки скользнул едва заметный завиток синего люксина. Кресло повернулось и выкатилось из-за ее стола, словно его двигал какой-то невидимый призрак.

– Что за чер… – вырвалось у Каррис. – Прошу прощения, верховная госпожа! Просто я никогда не видела ничего подобного. Но как?

– Он говорит, рычаги и блоки. Целиком из люксина. По его словам, весь фокус в том, что незапечатанный люксин полностью заключен внутри нескольких приводных ремней. Поскольку он не запечатан, я могу его двигать при помощи воли, а так как он не имеет доступа к воздуху, то не испаряется. Была бы я помоложе, я бы сейчас разбирала это кресло на части, чтобы понять, как в точности это сделано. Вряд ли все так просто, как он говорит, но если это все же так или хотя бы близко… Мы думаем о своем времени как о конечном продукте всего, что было прежде, – что совершенно верно; но почему-то мы считаем его какой-то вершиной, а не просто еще одной жемчужиной на нитке. Это изобретение может в корне изменить тысячу вещей, а может лишь одну или две, в зависимости от того, какой эффективности удастся добиться, на каких расстояниях и как долго оно сможет действовать и в каких цветовых диапазонах. Возможно, я умру как раз перед тем, как начнется самый интересный период в истории. Мне не хватит самой малости, чтобы увидеть революцию! С одной стороны, это невыносимо, с другой – внушает большие надежды. Я никак не могу решить, что из двух.

– Бросьте, – сказала Каррис, – вы будете жить вечно.

– Я буду мертва уже к Солнцедню, – возразила Белая.

Грудь Каррис стиснуло стальными обручами.

– Вы, конечно, имеете в виду следующий Солнцедень, – осторожно уточнила она, подразумевая тот, до которого оставался еще год с лишним.

– Я имею в виду именно то, что сказала. – Тон Белой не оставлял сомнений в том, что речь шла о нынешнем Солнцедне, который наступал через три дня. – И больше ни слова об этом. Мне была дарована долгая жизнь, а также точное знание того, когда она закончится. Оспаривая то, что давно предрешено, мы лишь впустую потратим то немногое время, которое у меня осталось.

Каррис проглотила дюжину возражений, наперегонки рвавшихся с ее губ. Говоря откровенно, ей бы хотелось не только убедить Белую и саму себя, что у той впереди еще много лет жизни, но и предупредить появление более неприятных тем. Предстать перед судом неоспоримого авторитета – малоприятная ситуация.

– Солнце скоро сядет, – сказала Белая. – Выкати меня на балкон, хорошо? Конечно, теперь я могла бы и сама это сделать с помощью воли, но я что-то устала.

Каррис послушно покатила ее кресло по коридору, через их с Гэвином комнату и дальше на балкон. Гвардейцы-дежурные настояли, чтобы им разрешили остаться хотя бы в комнате, а то в последнее время было слишком много неприятных происшествий с участием балконов и наемных убийц. Каррис отыскала в шкафу теплый плащ для себя и несколько одеял для Белой.

– Возьми меня за руку, дорогая, – сказала ей Белая.

Каррис повиновалась, и они вместе принялись смотреть на закат. Солнце понемногу спускалось к морю, заливая небо розовым, оранжевым, всеми оттенками красного, оставляя за собой пылающие облака, как обещание вернуться. Захваченная красотой зрелища, чувствуя твердое пожатие этой хрупкой руки, которая защищала и направляла ее так, как никогда не защищала и не направляла ее собственная мать, Каррис обнаружила, что ее щеки мокры от слез. Слез от осознания уязвимости мира – и своей собственной.

– Погляди на город и скажи мне, что ты видишь, – велела Белая.

Солнце было уже у самого горизонта, и город затапливали поднимавшиеся от земли мягкие тени. Купола всех цветов, из всех металлов, всевозможных форм сияли поверх выбеленных стен, и «тысяча звезд» сверкала, посылая свои лучи туда и сюда в разные районы города. Семь башен Хромерии в этом свете тоже выглядели ошеломительно, простираясь до самых небес, словно ищущие руки.

– Я вижу самый прекрасный город в мире, – сказала Каррис. – Я вижу сокровище, которое стоит защищать.

– Эта «тысяча звезд» – странная штука, не правда ли?

Каррис пожала плечами. Несомненно, башни «тысячи звезд» были странными, но разве можно ставить под сомнение такое чудо?

– Большие расходы – построить такие башни, и все лишь для того, чтобы предоставить извлекателям несколько дополнительных минут света утром и вечером, как ты думаешь?

Конечно же, башни использовались и для множества других целей: церемониальных, праздничных, практических, – но Белая и сама знала об этом. Она имела в виду что-то другое. Каррис обратила к ней вопросительный взгляд, но та уже отвернулась от города и смотрела в сторону моря, в котором постепенно исчезал солнечный диск.

– Вы расскажете мне о том, как во второй раз увидели зеленый луч? – спросила Каррис.

– Во второй? Ты хочешь сказать, что я рассказывала тебе о первом? – отозвалась Белая, не отрывая взгляда от моря.

Однако солнце уже полностью ушло под воду. Сегодня зеленого луча не будет.

– О первом мне рассказал Гэвин. Он сказал, что вы увидели луч, когда были на каком-то приеме, и так разволновались, что подпрыгнули и разбили нос своему будущему мужу, который в этот момент наклонился над вами, чтобы взять бокал вина.

Лицо Белой озарилось мечтательной улыбкой, однако она не отвернулась от моря.

– После этого он всегда храпел – хрящ так и не сросся как следует… Я знала, что не имею права быть недовольной, но все равно жаловалась по молодости. – Улыбка сбежала с ее лица при воспоминании о старом прегрешении, но скоро вернулась. – Я так по нему скучаю! Он завещал мне снова выйти замуж, когда его не станет. Не хотел, чтобы я была одинокой. Но я так и не смогла найти человека, который сравнился бы с ним. Проблема всех выдающихся людей, сама понимаешь… Возможно, великие мужчины и не прочь жениться на женщинах, которые им не ровня, но мы, великие женщины… Равных нам и так-то немного, а те, кого удается найти, как правило, уже женаты на каких-нибудь дурочках.

– То есть мы становимся жертвами собственных изысканных вкусов?

– Если Гэвина Гайла можно назвать изысканным… Но таких, как он, немного, это уж точно.

Каррис сейчас не могла говорить о Гэвине. Не могла заставить себя даже заглянуть в этот колодец скорби, начинавшей понемногу превращаться в гнев. Как он смел оставить ее справляться со всем этим в одиночку?! И сразу же за гневом следовало чувство вины. Где он? Какие испытания претерпевает? Он вернулся бы, если бы мог – в этом она не сомневалась… По крайней мере, не хотела сомневаться.

– Посмотри сейчас, – велела Белая.

Тени, словно наступающий прилив, поглотили стены Большой Яшмы и росли все выше и выше; отблески света вдоль изгиба берега гасли один за другим, пока не остались сиять только самые высокие здания и башни «тысячи звезд». А потом – только «тысяча звезд», горевшие среди ночи.

Давно уже Каррис не смотрела на них вот так, по-настоящему.

– Мы, извлекатели – как эта «тысяча звезд», Каррис. Нас можно приспособить к сотне других задач, но в сердце у нас лишь одна: озарять тьму светом. Каждое из этих зеркал – поистине особенное, сделанное великолепными мастерами при помощи магии, но в конечном счете они поставлены так высоко не благодаря каким-то их природным особенностям, но потому, что лишь с высоты они смогут нести свет туда, где все окутано тьмой. Мы вознесены для того, чтобы служить.

Какое-то время они молча смотрели на игру света, отраженного от множества зеркал над Большой Яшмой. Потом Белая заговорила снова:

– Я расскажу тебе о том, как во второй раз увидела зеленый луч… Орхолам подмигнул мне, так я это называю. Это был один из моих самых тяжелых дней в должности Белой. Я стояла здесь, на балконе одного из нижних уровней, и размышляла об одной вещи, которую увидела и которая повергла меня в ужас. Я думала о том, что, если совершу ошибку, мир может снова погрузиться в войну, от которой только-только избавился. Но также я думала, что если не сделаю хоть что-нибудь, то, возможно, мир ожидает еще более мрачная участь…

– Это было после войны? Что вы увидели?

Каррис к этому времени уже сбежала из города, однако до нее не доходило известий о каких-либо серьезных кризисах. Мелких, само собой, было предостаточно… Может быть, усмирение пиратов и мятежников, раздача земель и награбленной добычи были гораздо более опасным делом, нежели она полагала, и казались ей чем-то незначительным лишь потому, что с ними так умело справились? Не говоря уже о решении касательно Тиреи, которое, хоть и было безнравственным, смогло ослабить Тирею почти на двадцать лет…

– Это было в тот день, когда Гэвин вернулся от Расколотой Скалы.

Каррис затаила дыхание, слыша, как в ушах грохочет пульс.

– Это из-за того, что он еще не оправился после пережитого и не был похож на себя? – спросила она, думая, что леди Фелия Гайл гордилась бы тем, как гладко она лжет.

– Не совсем, – отозвалась Белая. – Или, точнее, именно поэтому.

Больше она ничего не добавила. Каррис не хотела ее оскорблять, заполняя словами образовавшуюся пустоту.

– Увиденное привело меня в ужас, и в панике я едва не совершила необдуманный поступок лишь потому, что мне казалось, что я должна сделать хоть что-то. И вот тогда… Орхолам подмигнул мне. Я восприняла это как послание: Он знал о моем затруднении! Сила – это любое действие, которое имеет последствия. Но истинное могущество – это действие, последствия которого намечаются заранее. Истинное могущество невозможно, если оно не направляется мудростью. У меня было достаточно силы для убийства – но у Орхолама был другой план. Так он подмигнул мне во второй раз.

Ее слова как будто звучали на чужеземном языке, который Каррис тщетно пыталась перевести. Белая увидела Гэвина… и что?

«И она поняла».

Вот так вот сразу? В одно мгновение? Каррис была влюблена в этого человека, занималась с ним любовью, была сосредоточена на своей запретной любви всеми фибрами своей молодой души – и тем не менее она не догадалась. А Белая смогла?!

Ее охватила ярость. Она почувствовала себя какой-то неописуемой дурой. Еще немного, и она потянулась бы, чтобы извлечь красный, получить от него одобрение своему гневу, подтверждение, что ее гнев оправдан… Но потом сообразила, что сравнивает апельсины с яблоками.

Когда Белая увидела Дазена, он был еще опьянен битвой и недавним убийством своего брата. Каррис же почти не успела с ним пообщаться до того, как сбежала, чтобы скрыть свою беременность. А когда год спустя она вернулась, Дазен уже успел натренироваться, исполняя роль Гэвина. Когда они заново познакомились друг с другом, все вокруг уже обращались с ним как с Гэвином. Его одежда, речь, привычки, волосы, поза – все изменилось.

Самым важным было то, что Белая знала. Все эти годы она знала! Знала – и не выдала Дазена.

– Сколько стоит душа человека? – задумчиво проговорила Белая. – Какова цена его искупления? Изменится ли ответ, если человек стоит во главе целого народа? Если его действия могут повлиять на ход истории? Какая цена будет все же чересчур высокой? Можно ли поступиться справедливостью или возмездием во имя надежды?

Она опустила веки и тяжело вздохнула. Потом на ее губах возникла скупая непрошеная улыбка, и Белая снова открыла глаза.

– Оказалось, что из него вышел чертовски неплохой Призма. Кто бы мог подумать!

Каррис выдохнула, только сейчас осознав, что все это время задерживала дыхание. «Это что-то нереальное. Этого попросту не может быть!»

– Как вам удалось так долго держать это при себе?

– Быть Белой – значит быть посвященной в самые разные тайны, Каррис. Однако то, что положение требует от меня шпионить и заниматься интригами, не освобождает меня от моральных обязательств относительно того, как я использую свои знания.

Каррис вздохнула еще раз.

– И насчет… меня – вы тоже знали? Как долго?

– О том, что у тебя есть сын, мне было известно с самого начала. Я знала нескольких других женщин, которым пришлось отказаться от своих детей – и это преследовало их всю жизнь. Поэтому я несколько раз за эти годы давала тебе поручения, выполняя которые ты могла при желании улучить время, чтобы разыскать его, не привлекая к себе внимания. Но ты ни разу не воспользовалась возможностью.

– Я… боялась навести на него шпионов, – застыв, отозвалась Каррис. – Боялась собственной реакции. Боялась увидеть, что из него получилось… узнать, что он думает обо мне.

– Жизнь впотьмах не послужила тебе на пользу. Судя по тому, что я сегодня выяснила, похоже, что Андросс Гайл тоже знал о нем уже многие годы. Будь мудра как змий, дитя мое!

Однако Каррис не могла оторваться мыслями от сына. Зимун… Она ведь даже не знала, как его зовут! Услышанного было для нее слишком много; она не доверяла себе, не осмеливалась реагировать в присутствии Белой. Ее подбородок сам собой упрямо задрался вверх, и она оттолкнула от себя эту кровоточащую рану – по крайней мере на настоящий момент.

– Как бы я… как бы мне хотелось иметь такую же уверенность! Знать, что Орхолам меня направляет. Было бы здорово получить от него хоть какой-то видимый знак, вроде того, что он дал вам.

Белая рассмеялась:

– О да! Два раза за пятьдесят лет! Посчитай-ка, какова вероятность такого события? Хотя если ежедневно наблюдать за закатом, то, может быть, и довольно неплохая… Каррис, то, что мы видим, не определяется лишь тем, что вокруг, но также тем, что находится внутри нас. Линза не менее важна, чем проходящий сквозь нее свет. Думаешь, я не подвергала эти два случая сомнению? Тысячи и тысячи раз! Кроме того, Орхолам говорит с каждым из своих детей по-своему. Зеленый луч стал для меня посланием лишь потому, что моя бабушка говорила, что так Орхолам подмигивает людям. Если бы ты увидела то же самое, то посчитала бы это всего лишь любопытным природным явлением. Возможно, Орхолам говорит с тобой более общепринятыми способами – через Свое священное писание или слова Своих последователей, обращенные к тебе. Можешь ты допустить такую вероятность?

– Разумеется.

– В таком случае услышь эти слова, которые являются Его даром тебе. Ты готова слушать?

– Я слушаю. Это Орхолам вам прямо сейчас сказал или вы все это время подводили меня к этому?

– Орхолам говорил мне эти предназначенные тебе слова тысячу раз. На протяжении пятнадцати лет я ни разу не прочла их без того, чтобы тут же не подумать о тебе. Однако такова моя судьба – знать и не иметь возможности сказать. Это часть той цены, которую я плачу за свои грехи: даже прощенные должны выплачивать дань покаяния.

«Грехи? Какие у Белой могут быть грехи! Может быть, она считает грехом то, что не сказала никому о Гэвине? Да нет, едва ли…»

– Я слушаю, – повторила Каррис.

– Высочайший воздаст тебе за годы, что были пожраны саранчой.

Саранчу в Семи Сатрапиях не видали со времен, предшествовавших приходу Люцидония, однако у Каррис в детстве был наставник-люксиат, который рассказывал ей различные истории, так что эта напасть была для нее не менее реальна, чем собственные воспоминания. Говорили, что это было выражением нарушения равновесия, избытка одновременно зеленого и синего в мире. Настал день, когда саранча налетела как туча, со звуком, напоминавшим отдаленный непрекращающийся гром, и распространилась от горизонта до горизонта, в буквальном смысле накрыв всю землю и затмив собой солнце. Эти твари были словно миллионы колесниц, спустившихся с неба, чтобы предать землю разграблению; и древний Видящий Джо-Эль говорил, что они были выстроены рядами.

Извлекатели всех цветов, даже в то древнее время раздоров и разрозненности, как один встали на борьбу с напастью. Синие чертили купола, накрывая ими целые поля. Оранжевые пытались воздействовать на тучи насекомых, чтобы обратить их к другим землям. Красные и под-красные наполнили все небо огнем. И, словно свечи, падающие в океан, цветомаги гасли один за другим, десяток за десятком, тысяча за тысячей.

Повсюду, куда налетала саранча, она пожирала все на своем пути. Не оставалось никакой зелени – эти твари уничтожали не только посевы, но и целые леса. Деревья, лишившись листвы, попросту гибли там, где проходили их полчища. Люди сходили с ума под их натиском; они вопили, и в их открытые рты набивалась саранча. Люди сходили с ума и после, когда голод заносил над ними свою косу. Армии насекомых не оставляли за собой ничего целого, зеленого и растущего – ничего, кроме детей с запавшими щеками, огромными глазами и раздутыми от голода животами, бесцельно бредущих на ножках-палочках. Потом, не в силах больше держаться на ногах, они ложились и сворачивались клубком и даже не отгоняли мух, которые лезли им в глаза… А потом они умирали.

Именно такой была жизнь Каррис после войны. Даже когда Гэвин вернулся, даже когда он женился на ней, она не могла не думать о цвете своей молодости, о шестнадцати годах своей жизни – выжженных, сожранных, безвозвратно потерянных. Где-то там, внутри нее, постоянно тлел огонек бессильного гнева, неутолимое пламя, о существовании которого она даже не знала. Это было ее медленным самоубийством. Именно поэтому она извлекала красный – так много красного, что была обречена умереть молодой. Не то чтобы намеренно, но не то чтобы и нет.

Услышанные слова были для нее словно удар кулаком в живот, который сорвал дюжину слоев плохо прилегавшей брони – и на ее месте внезапно оказалась теплая чистая одежда.

– Каррис, ты станешь самым грозным противником, когда в твоей руке не будет меча и на тебе не будет доспехов, – мягко проговорила Белая. – Такова сила слова.

Каррис не могла двинуться с места. Она словно окаменела. «Я воздам тебе за годы, что были пожраны саранчой…» В этом обещании содержалось все, на что она только могла надеяться, – и оно было дано Орхоламом! Ей казалось, будто кто-то вынул ее душу из тела и мягко встряхнул – и вся грязь, вся нечистота, вся ее ненависть и ярость попросту отвалились… А потом встряхнувший так же аккуратно опустил ее душу обратно на место. Все было тем же самым, однако ее взгляд изменился; ее глаза были исцелены. Она не находила в себе решимости заговорить.

В конце концов Каррис все же выговорила:

– Вы были для меня матерью, какой не могла стать моя собственная мать. Даже больше, чем матерью… Благодарю вас!

Она опустилась на колени и поцеловала руку Белой. Та с нежностью прикоснулась к ее щеке, потом потрепала по голове, давая знать, что ей следует подняться.

– Дорогая моя, мне пора идти. Я буду молиться за тебя, Каррис, и буду молиться, чтобы Орхолам даровал тебе твой собственный зеленый луч, когда придет время.

– Я не хочу, чтобы вы уходили! – сказала Каррис. – Хочу, чтобы вы были всегда.

Белая печально улыбнулась:

– Спасибо, дитя мое. Окажи мне одну услугу, ладно?

– Конечно! Все, что угодно!

– Будь добра к Марысе. Она превосходно выполняла свои обязанности в таких тяжелых условиях, каких ты даже не представляешь.

Эта просьба, хоть и разумная, тем не менее достигла самой сердцевины ее гнева, где бушевало горячее пламя. Ибо чем была эта рыжеволосая красавица, как не ходячим символом всего, что было потеряно для Каррис на протяжении этих шестнадцати лет? Она, рабыня, имела то, чего Каррис, при всем своем достатке и положении, была лишена. Не только мужчину – как будто чувства мужчины можно купить, словно какую-нибудь корову! – но также занятие, цель в жизни, место, которому она идеально подходила. Для Каррис звание гвардейки было чем-то вроде плаща, который она носила, поскольку превосходно владела необходимыми навыками, и ей не могли в этом отказать, но она никогда не принадлежала к Черной гвардии так, как принадлежал ей командующий Железный Кулак. Для него это была не просто работа – это была его суть. Поэтому Каррис всегда давали различные поручения – быть девочкой на побегушках у Белой, охотиться на выцветков с Гэвином, обеспечивать те или иные взаимодействия. Она всегда стояла наособицу, и не только из-за оттенка кожи или личной истории. Братья-гвардейцы приняли ее в семью, как принимают сестру-хромоножку: с недовольством, поскольку для всех было очевидно, что она им не полностью соответствует.

Марыся же соответствовала всегда. Ее персонал был практически невидим, поскольку был идеально вымуштрован. И сама она так же идеально выполняла мириады других задач, о которых Каррис начинала узнавать только сейчас.

И разумеется, постоянная комнатная рабыня Гэвина Гайла пользовалась таким уважением, какого не имел ни один раб в Семи Сатрапиях. Даже с Гринвуди не обращались так почтительно, как с Марысей – Гэвин, молодой и необузданный, только что вернувшийся с войны, позаботился об этом. Однажды молодой лорд Моревой начал к ней приставать, а когда его ухаживания были отвергнуты, подбил ей оба глаза. Узнав об этом, Гэвин расплавил ему лицо и водрузил его голову над парадными воротами Хромерии. Правда, ненадолго: уже спустя несколько часов Белая позаботилась, чтобы голову убрали.

Оскорбление было страшным, и семья Моревых поклялась отомстить. Однако по каким-то загадочным причинам (позднее в Черной гвардии их приписывали Красному люкслорду) Моревые быстро обнаружили, что у них совсем нет союзников. В конце концов они подались в пираты и принялись нападать на корабли Гайлов и их приверженцев. Через какое-то время их всех перевешали, а земли Моревых захватили и раздали друзьям Гайлов – включая, между прочим, и некоторых бывших союзников опального семейства, у которых хватило благоразумия вовремя их покинуть.

Гэвин не выказывал ни малейших угрызений по поводу случившегося. Он был жестким человеком, но это делало его надежным другом и грозным противником. Когда он появлялся на твоем пороге и предоставлял тебе решать, кем из этих двух ты хочешь его видеть, подобные истории тотчас приходили на ум.

– Я знаю, ты ей завидуешь, – проговорила Белая. – Однако, если быть честной, она завидует тебе еще больше.

– Она? Завидует мне? Да ведь она же рабыня!

«Как смеет какая-то рабыня завидовать своим хозяевам!»

– И тем не менее она женщина.

– Что ж, мне очень жаль.

Белая сложила руки на коленях. В самом ее молчании звучала укоризна. Когда Каррис, раздраженная, наконец посмотрела ей в глаза, Белая сказала:

– Отказаться от обиды непросто, но в то же время в этом нет ничего сложного. Либо ты выбираешь иметь в своем сердце покой, либо яд. И не жди, пока у тебя возникнет желание сделать это: оно никогда не возникнет.

Каррис сделала глубокий вдох и прошла в комнату. Белая в своем кресле вкатилась следом.

– У Гилла есть для тебя пакет. Это твое наследие. Пожалуйста, не открывай его до тех пор, пока не узнаешь о моей кончине.

Каррис сглотнула. Она открыла дверь, и Гилл протянул ей пакет, перевязанный красной лентой. По виду в нем могло быть не больше полудюжины листов бумаги. Наследство казалось невеликим; однако Белая превыше всего ценила информацию, и кто знает, что могло быть написано на этих листках?

«И кстати, насчет этого…»

– А что мне делать со шпионами? Я потратила столько времени…

– Все объяснено в бумагах. Может быть, ты не будешь до конца удовлетворена, но я постаралась как могла. Прошу тебя, не дай этим запискам попасть в руки врагов.

– Да-да, я должна сжечь их сразу же после того, как все запомню – а это мне надлежит сделать незамедлительно. Я знаю процедуру, – откликнулась Каррис.

Они улыбнулись друг другу.

– И последнее, – сказала Белая. – Поскольку уж ты взялась за трудные задачи… Когда придет время, пожалуйста, постарайся простить и меня тоже.

– За что?!

– За то, что тысячи раз подводила тебя, как и любая мать. Знай, Каррис: ты была любима. И помни, даже маленькая женщина, стоя возле яркого света, может отбрасывать длинную тень.

– Маленькая? Да вы настоящая великанша, – пробормотала Каррис, промакивая глаза.

Белая молча улыбнулась. Лишь после того, как она и ее телохранители-гвардейцы исчезли в глубине коридора, Каррис поняла, что Белая говорила не о себе. Она имела в виду саму Каррис.