Быть мертвым оказалось совсем не похоже на то, чего ожидал Кип. Он по-прежнему оставался собой – а значит, находился не внутри карты, это несомненно. Похоже, его все же угораздило нарваться на ловушку, оставленную Янус Бориг для охраны своих карт. О, эта женщина явно любила ловушки – смертоносные и легко доступные для ее друзей!

Здесь было темно. Темно, как в могиле; темно, как с закрытыми глазами…

Вообще-то, так оно и было. «Малыш Кипушка, не самый яркий цвет в спектре». Просто он лежал лицом вниз на полированном паркетном полу!

Кип встал. «Это хорошо. Хорошо, что я могу двигаться, так ведь?»

Он был в библиотеке. И даже не просто в библиотеке – в Библиотеке с большой буквы. Ряды шкафов из какого-то странного, сияющего красным светом дерева тянулись до самого горизонта. Лиги и лиги шкафов, каждый в пять-шесть раз выше человеческого роста. Кип проследил взглядом ближайший, забитый новыми книгами – не рукописными, а напечатанными, – вверх, вверх и еще выше. Здесь имелись лестницы на колесах, чтобы добираться до верхних полок, но не было потолка. Высоко вверху сияло ночное небо, чистое, с немигающими звездами, более ясными, чем Кипу когда-либо доводилось видеть.

Кип плохо разбирался в астрологии, но на этом небе он не нашел ни одного созвездия, которое было бы ему знакомо. Его накрыл внезапный приступ головокружения, словно он мог в любой момент потерять опору и упасть в это безмерное пространство. Усилием воли Кип снова перевел взгляд на полки.

Атасифуста! Вот что это было за дерево. Древесина, которая могла гореть вечно. Правда, здесь она не горела, а лишь тлела с достаточной яркостью, чтобы освещать всю библиотеку мягким рассеянным светом. «Ловко!»

Кип шагнул вперед и поглядел вдоль прохода, желая узнать его ширину. Проход уходил в бесконечность. Кип отступил обратно на прежнее место, словно надеясь, что там будет безопаснее.

Он сделал глубокий вдох… «Погоди-ка, это что, первый вдох, который я здесь сделал? Вообще-то, если я мертвый, мне, наверное, не обязательно дышать?»

И тем не менее он дышал. Странно, что он совсем не чувствовал страха. Смятение – несомненно. Любопытство – разумеется. Но ни крупинки трусости.

«Ну, может быть, одна крупинка… Если трусость вообще измеряют в крупинках».

Он сделал еще одну попытку выйти в проход. «Ага, он не бесконечный – так просто кажется из-за его ширины». Где-то там, по ту сторону океана, виднелось нечто, что могло быть только стеной, и по другую сторону тоже. Необходимость глядеть в такую даль и осознание необъятности пространства вновь вызвало у него головокружение, поэтому Кип повернулся, чтобы рассмотреть то, что находилось поближе.

Его взгляд встретил взрыв активности, которая, кажется, была вызвана исключительно самим его присутствием как наблюдателя. Ближайшие полки стремительно заполнялись текстами; мысли на всех языках, словно пригоршня дроби, пролетев через пространство эфира, приходили в соприкосновение с реальностью этого времени. Гигантские двойные свитки разворачивались, покрываясь знаками, которые чертили невидимые перья, и украшаясь прихотливыми рисунками; затем они видоизменялись – целые страницы текста ровными рядами, словно солдаты, выбегали из-под печатного станка, разрезались и пришивались к переплету, прежде чем вспорхнуть на свое место на полке; стебли папируса укладывались слоями и расплющивались ударами молотков, в то время как затейливые знаки уже танцевали по выравниваемому листу; глиняные таблички разглаживались до единообразной толщины и едва успевали заполниться крошечными клиновидными углублениями, как их поверхность уже затвердевала, обжигаемая солнцем или огнем гончарной печи; бамбуковые стволы размолачивались в щепу, проклеивались и прошивались. Письменные знаки дождем сыпались на любую подходящую поверхность: тысячи всевозможных видов письма – на камне, коже, дереве, бумаге, других материалах, о которых Кип не имел понятия; слева направо и справа налево, сверху вниз и повсюду одновременно, а также вообще без какого-либо видимого порядка. Некоторые из текстов взлетали на ближайшие к нему полки, но другие – например, клинописные таблички – исчезали в направлении отдаленных шкафов в задних рядах.

Прямо перед собой Кип увидел какие-то каракули, которые возникали сами собой на крышке парты, – точно такие же стояли в лекционных залах Хромерии. Прямо на его глазах выводимые невидимой, явно детской рукой, выпрыгивали корявые буквы:

Стишок даже не успел дождаться своего завершения, как его уже умыкнули на одну из полок. «Эх ты, бедолага!» Кип мог себе представить, как отреагирует магистр Златошип, увидев подобный пасквиль.

«Интересно… Письмена старых стилей, которыми больше никто не пользуется, улетают далеко, а этот стишок, который не мог быть написан раньше последних десяти лет, оказался совсем поблизости. То есть… А что, если в этом месте содержится все, что когда-либо было написано? Каждое слово? И каждое слово добавляется сюда прямо в момент его написания?»

Если так, то Кип стоял в настоящем моменте, глядя в прошлое, в то время как история медленно разворачивалась слева и справа от него.

Он повернулся кругом, ожидая, что обнаружит себя стоящим на краю пропасти или перед стеной тумана.

Ничуть не бывало. Будущее расстилалось перед ним – лиги и лиги новых шкафов, забитых новыми книгами. Свитки постепенно исчезали, вытесняемые напечатанными книгами, а те, в свою очередь, уступали место каким-то блестящим металлическим или хрустальным приспособлениям, которых Кип даже приблизительно не мог опознать, тем более что они были от него в некотором отдалении.

А еще дальше – уже совсем вдалеке, но все еще в пределах видимости, – возвышалась библиотечная стена. Будущее заканчивалось!

Кип снова поглядел вправо и влево – там, вдалеке, тоже смутно виднелись стены. В прошлое – ничего. Должно быть, прошлое тоже было конечно, но простиралось дальше, чем хватало его взгляда. Прошлое было глубже, чем будущее.

«То есть после смерти я попадаю в библиотеку? Нет, конечно, могло быть и хуже, но за последний год я и так провел кучу времени в библиотеках. Честно говоря, больше, чем хотелось бы… И что, мне придется остаться здесь навсегда? А если я захочу в туалет? Он тут хотя бы есть?»

«Впрочем, наверное, мертвые не ходят в туалет…»

«Так же, как не дышат?»

* * *

Он уже совсем собрался двинуться вперед, чтобы подробнее рассмотреть шкафы, когда с неба упал человек, приземлившись с грохотом горного обвала прямо перед Кипом. Почему-то у Кипа создалось ощущение, что перед этим он падал целую вечность, а также что приземление было для него самым легким делом. Ему даже не пришлось напрягать колени – примерно так же приземлялся Перекрест после прыжка. Кип был совершенно уверен, что даже если бы он сотню лет проучился в Черной гвардии, то все равно не овладел бы искусством приземляться так легко и изящно.

Грациозно выпрямившись, незнакомец выправил манжеты рубашки из-под застегнутого на три пуговицы черного сюртука из какой-то блестящей материи. Кип не знал, что это за ткань, и такой покрой тоже видел впервые. Поверх сюртука на незнакомце было нечто наподобие кожаной шинели, черной снаружи и белой внутри, приталенной и спускавшейся вплоть до его кожаных сапог с острыми носами. Сняв с головы широкополую шляпу, похожую на петассос, он встряхнул головой, откинув назад каскад платиново-белых волос, доходивших почти до воротника. Его лицо было бледнее, чем Кип когда-либо видел, с экзотическими, идеальными, неземными чертами. Он улыбнулся – достаточно искренней улыбкой, тронувшей его зеркальные переливчатые глаза. Его зубы были не то чтобы белыми, но отливали перламутром, а верхний клык, приоткрывшийся в улыбке, показался Кипу длиннее и острее, чем бывает обычно.

«Это не человек», – решил Кип. По его позвоночнику пробежал холодок страха, несмотря на очевидное дружелюбие и красоту незнакомца. Однако потом Кип подумал: «Я уже мертв; что он может мне сделать?»

Здорово, что страх – рациональное чувство. Здорово, что можно уговорить себя не бояться.

– Привет тебе, Богоубийца, – проговорил незнакомец.

К такому изящному лицу, острой бородке и безупречной прическе лучше всего подошел бы тенор, однако голос, исходивший из глубины этого существа, оказался низким и глубоким. Он выговаривал слова твердо и отчетливо, без хрипотцы или гулких раскатов, однако тембр был, несомненно, басовым и казался слишком мощным для этого создания, имевшего человеческие пропорции.

– Привет и тебе, стремный чувак, свалившийся с неба!

Глаз незнакомца дернулся, как будто от раздражения. Он тут же улыбнулся, скрывая свою реакцию, однако Кип успел заметить змеистую трещину, скользнувшую от уголка глаза к его уху. Впрочем, она разгладилась с такой же быстротой, как появилась, оставив на лице одну лишь улыбку.

– Привет тебе, Богоубийца, – повторил незнакомец с видом чрезвычайного терпения.

– Привет и вам… сэр, – озадаченно отозвался Кип. Они как будто играли в какую-то игру, причем никто не удосужился сообщить ему о ставках, не говоря уже о правилах. В прошлом году такое происходило достаточно часто, чтобы дать Кипу возможность привыкнуть, – но это была не такая вещь, к которой можно привыкнуть.

Незнакомец наполнял Кипа тихим, безымянным ужасом. «Я уже мертв. Он ничего не может мне сделать… Надо же, хотя в посмертной жизни не ходят в туалет, но, оказывается, может продолжать ужасно хотеться». Эта мысль сама по себе была в каком-то смысле пугающей.

Не двигаясь с того места, где приземлился, человек вытянул вперед руку, открытой ладонью кверху. Было не похоже, что он ожидает рукопожатия или какого-либо другого приветственного жеста. Кип с опаской покосился на ладонь. С неба беззвучно упал какой-то предмет и шлепнулся в руку незнакомца – полированная трость из черного дерева.

– Надеюсь, ты извинишь меня, если я буду опираться на трость, – проговорил человек голосом, похожим на грохот гигантских шестеренок.

Он сделал шаг вперед, и Кип увидел, что его ноги были переломаны в лодыжках и плохо срослись. Видимо, из-за этого он и носил жесткие кожаные сапоги.

– Под каким именем ты прибыл сюда? – спросил незнакомец.

Кип поглядел направо и налево.

– Э-мм… Это что, какой-то подвох?

Незнакомец расположился шагах в десяти от Кипа – необычное расстояние для разговора. Он поставил трость посередине перед собой, оперся на нее обеими руками, образовав своеобразную треногу, и принялся ждать ответа.

– Я тот, кто я есть… В смысле, я тот же, кем и был всегда – Кип. Кип, – повторил Кип. – Тут где-нибудь есть туалет?

– Кип? Кип… Это не то имя, которое тебе дали при рождении, верно? Кип… такое тривиальное имя, такое незначительное. Едва ли стоящее своих трех букв. Оно как бы кричит: «Не смотрите на меня, я всего лишь бастард!» Кип Делаурия. Кип Гайл. Жирдяй Гайл. Молот. Богоубийца. Может быть, даже Диакоптес? Предупреждаю, если ты начнешь собирать имена из других языков и религий, в какой-то момент это станет по-настоящему скучным… Но кто ты под всеми этими именами? Под своим плащом из имен – кто ты на самом деле?

– Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

– Я, знаешь ли, и сам был известен как носитель масок. Меня называли… Впрочем, зачем все портить? Это имя стало одной из первых Черных Карт – их запретили, поскольку те, кто их видел, теряли разум. И это, малыш Гайл, всего лишь действие той крошечной толики моей силы, какая смогла поместиться в карте. В настоящий момент ты умираешь… о, не беспокойся, время здесь течет по-другому; у нас полно времени на разговоры. Однако твое тело умирает. И я могу тебя спасти.

– Что же, вопрос решен, – сказал Кип. – А я все не мог понять, герой вы или злодей. Теперь ясно: злодей.

– Вот как? Для тебя все так просто? – спросил бессмертный.

– Ничего сложного, – ответил Кип. – «Миллионы миллионов книг, и ни одного места, где можно было бы отлить!» – Бывает время для рационализирования, а бывает, когда включается внутреннее чутье. На этот раз чутье победило.

«Рационализирования? Откуда я вообще выкопал это слово? Похоже, я слишком много сидел в запретном секторе библиотеки».

– Но если голова и сердце равны, с помощью какого органа ты решаешь, следовать ли тому или другому? – улыбнулось существо.

Незнакомец оперся на трость левой рукой, уперев правую в бедро. От этого движения его длинная кожаная шинель распахнулась, открыв пистолет, висевший на правом бедре в специально приспособленной кобуре. Вообще-то это было блестящее изобретение: обычно пистолеты носили либо в кармане, либо в каком-нибудь мешке. Такое приспособление позволяло быстро вытащить оружие. Там была даже тесемка, закреплявшая низ кобуры, чтобы та не хлопала об ногу, так что носитель всегда мог быть уверенным относительно положения своего пистолета. «Надо будет запомнить», – подумал Кип.

Он сказал:

– Перед вами умирающий человек, в вашей власти ему помочь – но вы не помогаете. Так поступают злодеи.

Реплика позабавила незнакомца. Сверхъестественное зеркальное совершенство его глаз нарушали лишь чересчур маленькие черные крапинки зрачков, показывавшие направление взгляда.

– Да, но ты ведь еще не мертв. Так что, возможно, ты слишком торопишься меня судить.

Кип насупился. Он почти не сомневался, что чем дольше он будет слушать этого человека (сверхчеловека? бога? кого-то посередине?), тем вероятнее, что тот его убедит. В этом смысле воспитание под крылом Гэвина Гайла было бесценно: Гэвин обладал таким же свойством.

– Ну ладно, я тебя не спас – пока. Но ведь этого не сделал и мой враг, не так ли?

«Враг?»

– Кто вы? – спросил Кип.

Было что-то странное в материале, из которого была сделана его шинель. Вроде бы кожа – в два слоя, очень мягкая и такая тонкая…

– Но, разумеется, он и не может тебя спасти. Он тебя не видит. Ему все равно. Он ничего не знает. Он никого не спасает. Он мертв, так что этот мир принадлежит нам!

– Кто вы? – прошептал Кип.

Он понял, что было не так с этой шинелью. Белая кожа изнутри была бледной кожей ангарца, а черная снаружи – кожей парийца. «Орхолам всемилостивый, это человеческая кожа!»

– Я – Носитель Огня. Я – Открыватель Глаз. Меня называли богом и зверем, ангелом и демоном, Рабом Святых и Разбивателем Цепей. Меня считали джинном, чудовищем и человеком. Мои ненавистники называли меня Осквернителем, Соблазнителем, Извратителем – а также господином и королем. Странник, Изгой, Безродный, Нечистый… Я – Правая Рука Тьмы, я – Голос Могилы. Я – убийца королей и богов; я пришел, чтобы принести Семи Сатрапиям истинную веру и разрушить то, что было по ошибке создано человеческими руками. Люксиаты окутали мой приход завесой тайны, но есть вещи, которые невозможно прятать вечно… Ты сам знаешь, кто я.

Метафизическое сердце Кипа пришло в идеальную синхронность с физическим – и остановилось.

«Не может быть!»

– Ну, скажи.

– Вы… вы – Светоносец!

– Именно.

Светоносец покрутил головой, повращал плечами, и гигантские великолепные белые крылья с хлопко2 м развернулись за его спиной, выдвинувшись из длинных прорезов в его шинели. Его рубашка порвалась, обнажив торс, такой белый и безупречный, словно он был вырезан из живого мрамора. Светоносец обладал невероятной красотой и притягательностью больше, чем любая женщина. Это была не просто красота – это было живое присутствие, воплощенная сила, как если бы взяли страстное желание и тоску, вызванную идеальным закатом, увеличили в тысячу раз, смешали с животной похотью – стремлением брать и быть взятым – и добавили великолепия и блеска солнечного летнего дня, пропустив все это сквозь линзу, под которой корчился муравей Кип.

Вот почему совы охотятся ночью – солнце выжигает им глаза. Вот почему люди видят лишь свой узкий диапазон спектра. Видеть больше – значит ослепнуть. Видеть то, для чего не приспособлен твой ум, – значит стать идиотом.

Кип рухнул на колени и простерся в молитвенной позе. Он не мог противиться – у него не было силы, не было воли. Его ладони шлепнулись об пол, едва успев предохранить лицо от удара о золотой пол. Облачка пыли («пыль? здесь? в этой безупречной библиотеке?») взметнулись вверх, запорошив ему глаза, прежде чем он успел моргнуть. Спустя секунды по его щекам заструились слезы, превращая смиренную пыль в грязь. Эта грязь жгла ему глаза, но не так, как если бы в них попала соринка, – его глаза горели, как горят от изнеможения мышцы, становясь сильнее. Постепенно жжение перешло в покалывание.

Кип поднял взгляд и посмотрел вверх – и сквозь – своими обновившимися, наполненными молчаливой силой глазами. Под фасадом великолепия, под плащом из света, крылья бессмертного были гнилыми; смрад разлагающейся плоти окутывал его зловонным облаком; почерневшая кожа отслаивалась, пузырилась в языках пламени; и за всем этим было что-то еще – что-то абсолютно нечеловеческое, – промелькнувшее и поспешно прикрытое. Бессмертный оскалил свои клыки, подняв лицо к небу, и выкрикнул что-то на наречии, которое уши Кипа были не способны разделить на отдельные слоги, а язык не имел возможности повторить. Поистине перед ним был ангел света! Ибо свет также может и ослеплять, сбивать с толку, дразнить и обманывать. Здесь был свет, направленный к иллюзиям и лжи.

Мгновение – и маска снова оказалась на месте. Бессмертный продолжил:

– Я – Аваддон, царь, один из Двух Сотен, что изошли из дворцов Тирана и спустились, чтобы пролагать свой собственный путь в этой пустыне, равно как и в тысяче миров, подобных ей. Я – любовник королев и отец богов. Я – Утренняя Звезда, во славе сошедший с небес!

«Встань».

Кип не мог бы сказать, прозвучал ли этот голос внутри его головы или снаружи, однако его врожденное упрямство согласилось, что идея неплохая. Он собрался с силами – какие сумел в себе найти – и медленно поднялся.

– Сошедший? Или скинутый с небес? То есть из двух сотен неудачников я удостоился только тебя? Что должен сделать толстый сын потаскухи, чтобы его стали хоть немного уважать?

Бессмертный рассмеялся.

– Спасайся сам, Кип, потому что Он тебя не спасет! Хотя, если тебе это действительно удастся, Он припишет это себе. Это его стиль – присваивать достижения великих и славных, заставляя их сомневаться в собственных достоинствах. Если сегодня у тебя хватит силы спастись, я вернусь к тебе. Когда ты будешь готов. У меня в запасе вечность; у тебя же… несколько минут – или пятнадцать лет – или семьдесят, самое большее. Мне все равно. Я приду снова, когда ты будешь во мне нуждаться, когда твои собственные силы иссякнут… если ты доживешь до этого момента.

Почему-то это прозвучало немного более угрожающе, чем обычное: «Ступай с миром, да свидимся вскоре!» Кип откашлялся:

– Может, я чего-то недопонял. Если я доживу?

– О человек! Почему, как ты думаешь, ты оказался здесь, в Великой Библиотеке, где собрано все знание пяти эпох существования твоей расы?

«Я как раз сам задавался этим вопросом».

Аваддон, казалось, не мог поверить, что до Кипа до сих пор не дошло, даже несмотря на его подсказки, которые он, по-видимому, считал более чем достаточными. Он покачал головой:

– Так знай же, о Кип: твое пребывание здесь заключает в себе компромисс. Твой ум не приспособлен для понимания вневременности, поэтому, вместо того чтобы оказаться за пределами времени, ты привнес с собой собственное пространство обусловленности.

– Гранит кентавра молоток, – торжественно провозгласил Кип.

Глаза древнего существа раздраженно сузились, в уголках появились морщинки.

– Что?!

– Я… э-э… просто пытался продемонстрировать, что, даже понимая каждое из трех слов, составляющих простую фразу, можно не иметь представления о том, что она значит.

Кип неуверенно улыбнулся. Нечеловеческие глаза его собеседника сверкнули, и когда он снова заговорил, движения его губ показались Кипу чудовищно неестественными:

– Эта библиотека расположена вне времени, но твой ум устроен так, что концепция вневременности для него неподвластна. Поэтому, пока ты находишься здесь, причины влекут за собой следствия. Что означает, что ты не полностью отделен от времени. В настоящий момент твое тело умирает. Ты не дышишь, твое сердце остановилось. Если сейчас ты сможешь вернуться назад, то по прибытии вновь станешь собой. Если не сумеешь вернуться быстро, то останешься жить, но превратишься в идиота, вполне возможно, не контролирующего движения своих конечностей или кишечника, – может быть, это зайдет настолько далеко, что даже не будет тебя заботить. Если же промедлишь там, во времени, еще несколько секунд, то окажешься просто мертв.

«Ох… Проклятие!»

– Ты думаешь о том, что для злодея я проявляю к тебе слишком большое участие, не так ли?

По правде говоря, Кип еще не дошел до этой мысли. Его все еще не отпускала предыдущая идея – насчет собственного пространства обусловленности. Однако теперь, когда он об этом упомянул…

Аваддон сложил свои крылья, с легкостью скользнувшие обратно в прорези по бокам его шинели из человеческой кожи. В этой шинели было что-то, привлекавшее взгляд, что-то помимо омерзительного материала, из которой она была сделана. Она… мерцала. В этом полубожественном существе все дышало экстравагантностью: от тончайшего желтовато-белого кружева манжет до едва заметных частых полосок синего шелка, пронизывавших его узкие брюки. Он вновь занял прежнюю позу, опершись левой рукой на трость, а правую уткнув в бедро. Заметив взгляд, брошенный Кипом на его пистолет, Аваддон сказал:

– Здесь есть свои правила. Эта одежда будет сделана спустя сотни лет в твоем будущем. Вообще-то мне запрещено показывать смертным вещи, созданные после их времени, но я никогда не был приверженцем правил.

– Что вы собой представляете? – задал Кип вопрос вместо того, который вертелся у него на языке.

– В этой форме я – одинокий скиталец, символ, карта еще не нарисованной колоды. Твои потомки, подобно тебе, будут верить, что любое совершенство достойно хвалы. Эта фигура удобна для того, чтобы убивать – и ни для чего больше. Убивать и двигаться дальше, безнаказанно, словно ты выше их жалких законов, словно ты – бог. И как они будут преклоняться перед такой фигурой! Фактически они будут преклоняться перед тобой, о… Кип. – Он выговорил его имя с легким хлопком, словно лопнул пузырь. Словно его радовала невещественность этого звука. – К этому времени ты уже успел убить бога и короля, а также сразиться с морским демоном под самыми стенами… хотя нет. Нет-нет, этого пока еще не было.

Он улыбнулся, и Кип подумал, что это ловушка – это маленькое фальшивое пророчество. Которое, вероятнее всего, его и убьет. Если он доживет до этого момента.

– Хочешь посмотреть? – Движением быстрее человеческой мысли пистолет оказался в руке Аваддона. – Я сделал его собственными руками, принеся в жертву Творению несколько драгоценных дней из вечности. С тех пор прошло долгое-долгое время, и пройдут еще, я думаю, тысячелетия, прежде чем я повторю что-либо подобное. Я назвал его Утешителем… Думаешь, ваша хроматургия – это магия? Как, по-твоему, что в пистолете самое неудобное?

«Что-то здесь не так…» Происходило сразу так много всего, что Кип не мог уследить.

– Не знаю… Неточность выстрела. Порох, который ослепляет тебя и обжигает лицо.

– С этим я тоже разобрался, но подумай еще. Более широко.

Кип, конечно, был очарован, но… это все была дымовая завеса, почти как облако порохового дыма.

– Мне все равно, – солгал он. – Зачем вы его сделали?

– Перезарядка. Вот что самое неудобное в пистолете – необходимость его перезаряжать! Спустя еще двести с чем-то лет люди изобретут надежный вращающийся цилиндр, который позволит им делать несколько выстрелов, прежде чем потребуется зарядить его заново. Я скопировал форму, чтобы не слишком выделяться, однако этот пистолет… Его не надо заряжать вообще. Он перезаряжается самостоятельно. Вот что такое магия! Ты хочешь знать, как я это сделал? Ради этого я только что не нарушил некоторые из основных законов Вселенной! Магическая машина, помещенная в неодушевленный предмет…

– Ну то есть вы пропитали объект своей волей. И что в этом такого?

Это была ловушка, но Кип не мог увидеть, где она расположена. И что еще за «машина» такая? Ему, конечно, доводилось слышать об осадных машинах, но Аваддон использовал это слово так, будто оно значило что-то другое.

– Одно дело – пропитать волей оперение стрелы, чтобы она искала цель, на которую устремлен твой ум. И совсем другое – создать устройство, использующее магию вообще без вмешательства владельца. Это, можно сказать, почти акт творения!

Кип почти не обратил внимания на ответ Аваддона. Его ум продолжал лихорадочно перебирать варианты. Если он сумеет выбраться отсюда, то потом воссоздаст в памяти этот разговор и выберет из него все существенное; но прямо сейчас ему необходимо как следует напрячь мозги и обнаружить, в чем заключается ловушка.

– Что это такое вы сказали про «драгоценные дни, взятые из вечности»? Если вы находитесь вне времени, то какая разница, сколько дней потратите?

– Так же как существуют компромиссы, вступающие в силу, когда здесь оказываются такие, как ты, приносящие с собой жесткую последовательность причин и следствий, – так же есть компромиссы и для таких, как я, появляющихся в ваших краях. Даже для меня самого. Мы бессмертны, но не вездесущи.

Кип вдруг пожалел обо всех лекциях по теологии, которые он пропустил. Тогда ему казалось, что «Атрибутика Орхолама» едва ли сможет когда-либо пригодиться в жизни. Если бы он только знал!

– Я не уловил, – признался он.

– Мы можем вступать в ваше время в любой момент и в любом месте по нашему желанию…

– …но вы не можете существовать в двух или более местах одновременно!

– Кажется, твой смертный ум все же способен понемногу переварить очевидное.

Внезапно до Кипа дошло.

– То есть, если вы проведете две недели этого года на Ангарском архипелаге, совершенствуя свой пистолет, то уже никогда больше не сможете вернуться в эти же самые две недели? Вы сможете посетить любое другое место до этого или после, но для вас будет невозможно оказаться в том же времени. В вашем распоряжении вся вечность, но каждую ее часть вы можете посетить лишь раз. Вот почему вы назвали эти дни «драгоценными»! Вечность безгранична, но наше время конечно, и поэтому, когда вы оказываетесь здесь, ваше время тоже становится конечным. А значит, если вы в определенное время окажетесь не в том месте, то уже никогда не сможете исправить то, что вы там сделали. Так, значит, вас тоже можно обвести вокруг пальца! – Кип восторженно рассмеялся. – Да, для вас это прямо как колючка под одеялом, а? Целая вечность, открытая для посещения – за исключением как раз тех кусочков, куда вам нужно попасть! Вот вы сделали пистолет, но теперь будете всю вечность бояться, что именно в те две недели, которые вы провели в нашем времени, вам следовало находиться где-то в другом месте. Ха-ха-ха!

Стремительная гримаса гнева потревожила похожее на маску лицо бессмертного, так что оно покрылось морщинами и трещинами. Как и прежде, они тут же разгладились, однако Кип успел увидеть нечто, скрывавшееся под маской – что-то зеленое с черным, нечеловеческий рот, неестественно огромные глаза…

– Что это? Муха дразнит паука, напоминая о проблемах, которые поздно решать? В моей собственной паутине?

«О нет… Вот оно: ловушка захлопывается!»

– Дело в том, – проговорил Аваддон, – что чем дольше ты тут стоишь, слушая меня, тем ближе ты к смерти. Дело в том, что ты уже мертв. Ты…

– Дело в том, – перебил Кип, – что вы по-прежнему говорите со мной, а точнее, лжете, и это значит, что я все еще представляю для вас угрозу. В том или ином смысле. Как, должно быть, вас это бесит! Какой-то ничтожный толстяк, Кип из Ректона – угроза для вас!

Он невольно рассмеялся. Глупая мысль, конечно, но все же – почему еще он может быть достоин внимания подобного существа? «Но это сейчас к делу не относится, сейчас это только отвлекает. Рано поздравлять себя, пока из твоей спины торчит нож».

Кип отвернулся, вновь обратив внимание туда, где невидимые руки продолжали писать, чертить, гравировать, высекать… Там был ключ; там было настоящее. Там находился ответ.

Послышался короткий нечеловеческий рев, соответствовавший размерам того существа, что скрывалось под человеческой личиной: Аваддону не нравилось, когда им пренебрегали. Кип вздрогнул – и даже сейчас, лишенный тела, выброшенный из времени, лишенный всего, что он мог бы назвать собой, все равно удивился, что не намочил в штаны от этого звука. И тем не менее он не обернулся. Если эта тварь собиралась его убить, если ей было это позволено загадочными правилами, повелевавшими этим местом, Кип явно ничем не мог ей помешать.

– Знай лишь одно, Диакоптес: может быть, я и не могу убить тебя здесь, но мои руки будут развязаны, как только… – Он остановил себя. – Если ты выберешься отсюда, я последую за тобой, и нет врага, который бы со мной сравнился!

– Помолчите. Я думаю.

«Ох, Рамир… Никогда бы не подумал, что у меня будет повод за что-либо благодарить какого-то мелкого хулигана из крошечного городишки, с мелкой душонкой и маленьким сердцем. Однако спасибо: благодаря тебе я знаю, как поддеть обидчика, когда он не может до меня добраться. За это я перед тобой в долгу!»

* * *

«Ну ладно, так почему же я нахожусь в Великой Библиотеке? Это вместилище всего человеческого знания. В таком случае что…»

Кип снова поглядел на невидимые руки: в настоящий момент они чертили пиктограммы. Рисунки, играющие роль слов. Рисунки, передающие знание. На любых языках, на любых носителях.

«Возможно, даже знание, заключенное в картах? Возможно, даже знание, заключенное в картах, заключенных внутри беспечного молодого идиота?»

«Я здесь, потому что это место является вместилищем любого знания, – и останусь здесь до тех пор, пока не вытащу это знание наружу».

Впервые за это время Кип опустил взгляд и оглядел себя. Он был полностью покрыт татуировками. На всех открытых участках кожи, в каждом из мест, где к нему приклеилась карта, она оставила свой образ. «Может быть, они оставили больше, чем образ, – может быть, они оставили свою суть?»

Все это не было до конца ему понятно. Почему карты не перешли сюда сразу в момент их создания? Но, вероятно, он задавал вопросы, обусловленные временем… временем, которого у него совсем не было.

Он повернул вверх левое запястье.

«Пушкарь».

Сумасшедший илитиец был одет в жилет на голое тело и широкие матросские штаны. Босой, он ухмылялся во весь рот, сидя верхом на дымящейся пушке – такой здоровенной пушки Кипу еще не доводилось видеть. В левой руке Пушкаря был мушкетон, а в правой – пистолет с несколькими длинными стволами. Как и в первый раз, когда Кип с ним встретился, в его буйную шевелюру и бороду, а также в прорези жилета были вплетены зажженные фитили, так что он выглядел так, словно явился прямиком из ада.

«Пушкарь? Мне придется стать Пушкарем?..»

«Ну ладно, Пушкарь. Давай потанцуем».

Кип привычным образом сложил пальцы, чтобы прикоснуться к пяти камням: по одному в углах карты и средний наверху посередине. Один за другим он принялся нажимать на татуировку Пушкаря, практически уверенный, что ничего не произой…

Пушкарь

Один. Сверхфиолетовый и синий. Большой палец коснулся – и словно бы кто-то задул свечу. Весь мир погрузился во тьму, от глаз никакого проку. Но потом, мгновением позже… вот и солнце, и волны, плещущие вокруг, колыхаясь, посверкивая. От такой смены перспективы – хотя тело по-прежнему чувствовало полную неподвижность – его слегка замутило.

Два. Зеленый решил проблему – телесные ощущения нахлынули, осязание возвратилось. Он плыл: тело сильное, жилистое, голое по пояс. Вода теплая, в ней плавает мусор и обломки.

Три. Желтый. Вернулся слух: крики людей, взывающих друг к другу, вопящих от боли и ужаса. Но желтый этим не исчерпывается; он указывает логику человека и места. Однако на этот раз с желтым что-то не сложилось. Невероятно! Призма, выскочив из ниоткуда, увернулся от всех его выстрелов, даже после того, как Пушкарь, потеряв терпение, начал палить из двух пушек сразу. А эта крошечная лодчонка, созданная Призмой, двигалась на такой скорости, что он бы ни в жизнь не поверил, если бы ему об этом рассказывал кто-то другой. Теперь Азура будет вымещать на нем свое недовольство. Проклятый Гэвин Гайл!

Впрочем, его ум перескочил на другое. Сейчас нужно…

Четыре. Оранжевый. Запахи моря, порохового дыма, горелого дерева. Теперь он чувствовал других людей, плавающих вокруг, а в воде под ними и по бокам… о, кровь и ад! Акулы! Множество акул.

Мизинец уже опускается. Пять. Красный и под-красный, вкус крови во рту, слишком…

С акулами самое главное – попасть по носу. Примерно так же, как и с людьми. Расквась забияке нос, и он очень быстро найдет себе дело в другом месте. Проще простого, а? Проще простого…

Пушкаря так просто не возьмешь! Море – мое зеркало. Ненадежное, как я. Сумасшедшее, как я. Подводные течения и чудища, всплывающие из глубин. Другие говорят «морская пена», а я говорю – это Азура плюет мне в лицо, этак по-дружески…

* * *

Кип оторвал пальцы сразу же, как только прикоснулся ко всем пяти точкам – то есть спустя мгновение, – но внутри карты это мгновение продлилось несколько минут. Этого мгновения хватило, чтобы он… в смысле, чтобы Пушкарь успел убить другого моряка, по имени Жулик, у которого были весла. Уже выныривая, Кип увидел, как Пушкарь провозглашает себя капитаном и собирает свою первую команду. Безумец и варвар!

Вновь оказавшись в Великой Библиотеке, Кип опустил взгляд на свое запястье: татуировка поблекла, но не сошла полностью. Прямо перед ним невидимая рука начертила половину карты, повисшую в воздухе, и остановилась.

Он должен был вернуться в эту карту. Пушкарь был почему-то важен. Он должен был отыскать правильный момент. Кип понятия не имел, что делает, но нужно же как-то учиться!

Его пальцы вновь опустились, и перед ним предстал ангарский корабль, убийство людей, отрубание конечностей и веселая считалочка: «Эни, бени, буль-буль-буль»…

Кип снова оторвал руку от карты, не в силах это выносить.

Татуировка была на месте.

Еще два раза он погружался в эту плохо прилегавшую к нему кожу – и выныривал, задыхаясь и плача. Однако карта перед ним наконец-то была дорисована до конца и разделилась надвое: одна копия слетела к нему в руку, а вторая вспорхнула на одну из полок.

…Окончательно потеряв представление о времени, Кип глядит на свое запястье. Татуировка с Пушкарем исчезает одновременно с тем, как рука заканчивает дорисовывать карту. Но затем татуировки принимаются двигаться, смещаться, перестраиваться – и на месте Пушкаря оказывается Самила Сайех, героиня войны Призм…

– Ты никогда не закончишь, – сказал Аваддон. По какой-то причине его шинель исчезла, зато в руках оказался плащ из такой же черной и белой кожи. – Даже если ты сможешь прожить по очереди все карты. Даже если претерпеть такое в человеческих силах, у тебя просто не хватит времени.

Кип не ответил: отвечать было нечего. Сдаваться он не собирался.

«Ну что, Самила, потанцуем?»

Его рука опустилась…

Однако Самилой дело не закончилось. Не закончилось оно и на Елане Тройской. Не завершила его трудов ни Вив Серая Кожа, ни Ахейяд Яркая Вода, ни Усем Дикий, ни «Прорванный Ореол», ни «Падший Пророк», ни Плейяд Порос, ни «Новатор», ни Орлов Кунар, ни «Новый Зеленый Выцветок», ни «Ересь»…

Кип смутно осознавал, что после того, как он заканчивал очередную татуировку, соответствующая карта улетала в недра библиотеки, и по меньшей мере один раз точно заметил, как Аваддон взмахнул плащом, словно сетью, пытаясь поймать карту прежде, чем она исчезнет, – но карты, казалось, пролетали прямо насквозь, даже не замедляясь. Впрочем, вокруг происходило слишком много всего, чтобы заботиться еще и об этом. Кип переходил от карты к карте, а песок продолжал сыпаться…

Каждый раз, так или иначе почувствовав, что увидел достаточно, он отнимал руку от карты. Он почти не осознавал собственного существования – а пожалуй, и вообще не осознавал, пока не наступал момент убрать руку. Также у него не было возможности осмыслить увиденное. В большинстве случаев он понятия не имел, что это за люди и предметы; даже Вокс с карты «Мерцающего Плаща» проассоциировался у него с убийцей из дома Янус Бориг, лишь когда его пальцы уже опускались на следующую татуировку.

Объединение Кипа с картой было полным, но последующее разъединение всегда оставалось незавершенным. Это была не просто связь, перекинутая от ума к уму, это было слияние – духовное, эмоциональное и, несомненно, физическое. Вернувшись из карты человека, потерявшего руку, Кип ощущал боль не только после того, как эта карта была заслонена следующей, но даже и после этой следующей карты. Список таких увечий все пополнялся. И даже без них – он ведь встречал мужчин и женщин в поворотных точках их жизней. Ужас был здесь нормой, сражения и убийства – обыденностью; ненависть, трусость, героизм – все громоздилось одно на другое.

Вначале он каждый раз заново собирался с мыслями, напоминал себе, кто он такой, наскоро вытирал сочившуюся из носа кровь, набирал в грудь воздуха и лишь после этого переходил к следующей карте. Через какое-то время он стал ограничиваться просто глубоким вдохом и кидал яростный взгляд на Аваддона, чувствуя вытекающие из ушей струйки влаги. Вот он погиб смертью героя… Вот предал своих лучших друзей… Вот покончил с собой: короткий вопль и зубы, брызнувшие вместе с выстрелом из приставленного к подбородку мушкетона…

Кип понял, что стоит на коленях и рыдает; его запястье было все перемазано кровью и слезами. Тем не менее он не остановился – лишь вытер предплечьем лоб и позволил себе дополнительный вдох. На предплечье остались следы крови. «Я потею кровью! Вряд ли это хороший знак…»

– Нет, – в смятении произнес Аваддон.

Касание… «Технолог»…

«Какого черта?! Это же Бен-хадад! Похоже, он что-то вроде гения. Никогда бы не подумал…»

– Я…

Касание… «Командующий»…

Это был Перекрест – и не Перекрест в настоящий момент, но тот Перекрест, каким он должен был стать, когда встретится с… Однако стоило Кипу оторвать пальцы, как будущие детали тотчас потерялись.

– …этого…

Касание… «Зарождающийся Выцветок»…

И Кип прожил это превращение, увидел, как и почему оно стало возможным. Понял, что в нем действительно работало, а что работало по мнению выцветка, но Кип какой-то стороной своего сознания видел, что это самообман.

– …не…

Касание… «Верховный Люксиат»…

Человек, которому предстояло стать выше всех, за исключением Призмы – однако сперва, еще будучи юношей, Квентин выполнил приказание, отданное… отданное ему братом Таулебом. Вот он поднимает пистолет в знакомом переулке… Промах! Кровь брызжет фонтаном из шеи молодой женщины, которая в последний момент шагнула под выстрел. Искренний ужас от совершенной ошибки…

«Что-то здесь… Люция?!»

«Нет, некогда!»

– …допущу!

Осталось три карты. «Я успею!»

Сквозь разводы крови, слез и грязи, которыми было перемазано его запястье, Кип увидел, как скользнула на свое место следующая карта: «Агбалуский Мясник».

«Орхолам! Это же карта Дрожащего Кулака! О нет! Нет, нет, нет…»

Он не мог позволить себе думать.

Касание…

Ослепительный восторг боевой ярости, пьянящая мощь противопоставления своего мастерства мастерству других, возможность раз за разом доказывать свое превосходство, вырывая из рук противника то, чем он больше всего дорожит, снова и снова подтверждать, что ты – лучший, ты – неприкосновенный, ты – богоподобен в своей мощи, в своем смертоносном совершенстве. Внушать такой ужас, чтобы у людей слабели внутренности и останавливались сердца, когда на них падает тень этого бога-мстителя. Смертельная мука пела внутри него, и ей отзывалась смертельная мука, которую он оставлял после себя, отсекая руки и ноги и оставляя людей истекать кровью, вспарывая животы, дробя челюсти, потроша, круша лица, убивая, убивая, убивая… Его дворец превратился в кладбище. Он возвращался к тем, кого изувечил, и порой находил рядом с ними женщин, пытавшихся их утешить, – и убивал этих женщин у них на глазах, чтобы еще больше усилить их страдания прежде, чем они найдут облегчение в смерти.

И этого ему было недостаточно! Сперва его ярость была горячей, потом охладела, потом иссякла – а он все продолжал убивать, пока не взошло солнце. И когда оно взошло, он увидел, что убивал не только врагов. Тела его собственных рабов валялись среди их новых хозяев-тиру. Он не помнил их смертей – какие-то вопли смутно маячили на краю памяти, не более того, – однако их раны не отличались от тех, которые он оставил в пяти сотнях других тел.

…Пошатываясь, он бредет к верхнему двору, где осталась лежать его мертвая жена, почти неузнаваемая после перенесенных побоев, до смерти изнасилованная захватчиками. Он идет туда, чтобы положить этому конец.

Выронив парные мечи из залитых кровью рук, он поднимает ее с земли. Восходит солнце. Он вытирает кровь с ее избитого, разбитого лица, поправляет ее окровавленное платье, чтобы добиться хоть какого-то жалкого подобия пристойности. Держа ее на руках, вытаскивает кинжал…

Родинка. У этой женщины на шее родинка.

Это не Тацервальт! Вместо своей жены он держит в объятиях ее служанку Хаду, переодетую в платье своей госпожи!

Он встает, дрожа с головы до ног. В его памяти мелькает образ бегущей к нему девушки-рабыни… Ужасное подозрение… Смертельная слабость… Камень, застрявший в горле…

Он находит ту комнату. Да, это действительно Тацервальт. Его жена, переодетая рабыней. Она была жива, захватчики-тиру не тронули ее; она пряталась, пока не увидела входящего мужа. Бегущая к нему рабыня – кем она могла быть, как не приспешницей тиру? Приняв ее движение за нападение, он рубанул ее по шее, когда она бросилась к нему, и двинулся прочь, даже не посмотрев.

В ее открытых глазах застыл вопрос. Но они мертвы… безнадежно мертвы!

С воплем он падает на колени. Его ум рвется прочь, пытаясь отделиться. Он видит вопящего, покрытого засохшей кровью человека. Его крики ничем не отличаются от криков сотен других людей, которые звучали здесь всю ночь. В его горле что-то рвется, не в силах выдержать силу его страдания…

…Содрогаясь, Кип оторвал руку от карты. Все его тело почему-то болело, словно все мышцы одновременно свело судорогой. Ослепленный, не в силах вдохнуть, он упал на пол. Понемногу приступ прошел, оставив его задыхаться и моргать, прочищая глаза, внезапно застланные какой-то пеленой. Он потер их и поглядел на пальцы – они были красными. Прикоснулся ко лбу – нет, ни на лице, ни на черепе не было никаких повреждений. Кровь шла у него из глаз!

«Вот это, как сказал бы Феркуди, настоящий протуберанец!»

– Ты опоздал, – проговорил Аваддон, снова запахивая плащ на своих плечах. – Ты умираешь. Все эти страдания бесполезны.

С губ Кипа сорвался звук, и как бы он обычно ни ненавидел свое тело за его неуклюжесть и мелкие предательства, на этот раз оно дало ему повод гордиться: звук был больше похож на рычание, чем на стон. Воодушевленный собственной хлипкой демонстрацией вызова, Кип перекатился и встал на колени.

– Ошибаетесь, – проговорил он хрипло, задыхаясь. – Видите ли, у меня есть дар.

– Даже несколько!

– Нет, только один.

– Поведай же мне о нем.

– Я толстый. Подумаешь, не хватает дыхания… Пускай я даже умираю. Черт, да мне бывало хуже, когда я просто взбирался по лестнице!

«Да, я толстый, – сказал бы он, если бы ему хватило дыхания, – но когда для тебя трудно все, то если что-то вдруг оказывается трудным, этого недостаточно, чтобы тебя отпугнуть. Да, я толстый, но в этой комнате есть лишь один человек, которому позволено отпускать шутки на этот счет!»

Однако Аваддон улыбался.

– Ты уже проиграл, Жирдяй Гайл. Я не просто так пришел к тебе в Великую Библиотеку – это было вторжение. Твой приход сюда открыл брешь в обороне наших врагов. Ты так предсказуем! Задерживая тебя, я заставил тебя торопиться. Возможно, сам бы я никогда не отыскал все новые карты – но ты доставил их ко мне!

Он распахнул свой плащ, и на белой подкладке Кип увидел похожие на татуировки изображения карт. Им не удалось ускользнуть от Аваддона – каким-то образом он скопировал их, все до одной! Кип понятия не имел, что это значит, но ему тут же пришло на ум кое-что, что сказал ему однажды Корван: «Если твоему врагу что-то нужно, не давай ему этого».

«О Андросс Гайл, говнюк ты этакий, скажи, что во мне есть что-то от тебя! Каждая твоя победа, каждая насмешка, каждый раз, когда ты превращал потерю в выигрыш чего-нибудь другого, превращая в желчь вино победы у меня во рту… Не молчи, о кровь Гайлов! Пой во мне, пой о ярости того, кто искусен во всех видах поединка! Пой о крови зверя и бога…»

Кровь!

…Чувствуя, как у него кружится голова, Кип соскребает засохшую кровь с запястья. Там осталось лишь два изображения. Он смеется: одна из двух последних татуировок изображает Светоносца, вторая – Черепаху-Медведя. Они расположены на его запястье рядом, бок о бок.

Ему дают выбор, это ясно. Времени хватит лишь на одну.

Карта Светоносца похожа на священное изображение: его лицо озарено лучом, нисходящим с небес, так что черты лица невозможно разглядеть – они полностью растворились в свете. «А ведь Янус Бориг, умирая, спрашивала, где ее кисти… Спрашивала, потому что знала, кто такой Светоносец. Может быть, она начала эту карту, но не успела закончить лицо?»

Но нет. Эта татуировка не выглядит незаконченной.

Чем бы она ни была, это ловушка. Или может оказаться ею. Ловушка для Кипа, которую Кип собирался превратить в собственную.

Он поднимает руку, складывает пальцы, краем глаза наблюдая за реакцией Аваддона. «Боится, что я дотронусь до «Светоносца». Хорошо».

Кип делает движение.

– Нет! – вопит Аваддон. – Нет!!

Он поворачивает рукоять своей трости, и из нижней части выскакивает клинок. Его острием Аваддон пронзает татуировку Светоносца на Киповом запястье. По трости устремляется поток силы, и татуировка взрывается, разлетаясь брызгами, словно лопнувший мыльный пузырь, – слишком легко, словно она ждала этого.

Сила удара отбрасывает Кипа в сторону, и в падении его другая рука задевает лицо Аваддона.

Подняв взгляд, Кип видит, что Аваддон обескуражен. В иллюзии, скрывавшей его лицо, образовалась дыра, его борода оторвана напрочь вместе с подбородком, а остальная маска мерцает… и растворяется. Вся его красота была спроецированной; под ней он вовсе не человек. Его голова – это голова саранчи, его рот – щелкающие жвала, двигающиеся горизонтально. Его нечеловеческие глаза огромны и чудовищны. Крылья, с трудом пробивающиеся из спины, – это шелестящие крылья бога-насекомого.

И в тот момент, когда он прикасается к Кипу, в атмосфере Великой Библиотеки что-то меняется. Даже Кип, сломленный и разбитый, ощущает, как вокруг собирается сила, некая магия за пределами человеческого понимания.

Дотронувшись до Кипа, Аваддон вошел в его время, в его пресловутое «пространство обусловленности». А любому толстому ребенку знакомо, когда после избиения и превращения в лужу жира и унижения к тебе пренебрежительно поворачиваются спиной и больше не обращают внимания.

Однако жир может и спружинить.

Бросив взгляд на что-то, невидимое для Кипа, Аваддон проревел:

– Какое мне дело до ваших правил?! Я – это я! Я – Утренняя Звезда! Я – перворожденный! Я тверд… как… скала!

От его движения плащ взметнулся, едва не задев Кипа своим краем.

Любой толстый ребенок понимает, что такое инерция.

Издав победный рев, Кип прыгнул Аваддону на спину. Он позабыл обо всех уроках и тренировках в Черной гвардии – он превратился в животное, терзающее свою жертву! Он – черепаха-медведь, так ее и растак! И он готов сколько угодно подвергаться избиению, лишь бы была возможность отплатить сторицей.

Его тяжесть едва не сбила Аваддона с ног. Покачнувшись на сломанных лодыжках, тот едва успел вовремя подставить трость. С воплем Кип замахал руками, пытаясь выцарапать ему глаза, разодрать шею, – и наконец сделал рывок в сторону его чудесного пистолета. Однако это было уловкой. Единственной свободной рукой Аваддон схватился за пистолет – и тут Кип сорвал с его шеи плащ и с силой оттолкнулся от него ногами.

Аваддон упал. Он лишился всех своих масок – теперь это было всего лишь рычащее, вопящее насекомое. Одним плавным движением он выхватил пистолет из кобуры. Его огромные выпуклые глаза ничего не выражали.

* * *

В это мгновение какой-то звук прокатился по всему пространству библиотеки, какая-то огромная пульсация, перемещение какой-то огромной тяжести… и Аваддона не стало. Его выкинуло отсюда – полностью, единомоментно. Не физически – физически он просто исчез, – но Кип весьма отчетливо ощущал, что психическое потрясение от этого должно было быть огромным.

Так ребенок, обращаясь к приливной волне, может сказать: «Я тверд как скала», – но прежде чем эти слова успевают вылететь из его рта, все вокруг заливает океан. Не остается следа ни от самого ребенка, ни от брошенного им вызова; ничто не говорит о даже малейшем сопротивлении мощи морской стихии. Ни водоворота, ни ряби, ни обломков – лишь пустое, единообразное, неоспоримое ничто.

…Лежа на спине, обессилевший, недвижимый, окровавленный, Кип смотрел вверх на зияющие незнакомые созвездия.

– Так, значит, ты все же есть, – проговорил он. – Решил действовать без лишнего шума, я так понимаю?

Плащ, мерцая, лежал в его руке. Кип сел, продолжая сжимать его и гадая, что бы случилось, если бы Аваддон действительно застрелил его – здесь. «Я ведь и так практически мертвый, так какая разница? Или тварь соврала и насчет умирания в моем настоящем теле?» Однако в груди у Кипа что-то было сильно не в порядке, так что, пожалуй, это могло быть и правдой.

– Без лишнего шума? Он действует через тебя!

Это была Рея Сайлуц. На ней была черно-зеленая халабия с капюшоном, спущенным на шею; ореол ее темных волос так и сиял – но, возможно, это было просто отражение ее улыбки. Кип немного подумал над тем, что она сказала, потом улыбнулся тоже:

– Рея! Так что, значит, вы действительно что-то вроде библиотекарши?

Он поднялся на ноги, хоть и не без труда. Рея снова улыбнулась и покачала головой:

– Только когда… время позволяет.

– И вы такая же, как он… каким он был? Или… что-то другое?

– Я совершенно не похожа на того, кем он был, и гораздо больше того, каков он сейчас. Так же, как и ты. Зло – это тьма. Тьма – это разбитый глаз, вечная невидящая слепота. Тьма менее вещественна, чем дым, и даже тусклое зеркало ярче, чем пустота.

Ее слова показались Кипу очень глубокими, поэтому он, естественно, не мог не сказать:

– Во всяком случае, вы не так много хвастаетесь.

Она расхохоталась:

– Ах, Кип, ты хоть сам знаешь, как ты прекрасен? Твое сердце все понимает! Всегда есть время насладиться заслуженной и дарованной славой и открыть ее миру. Однако тщеславие – это показное. Впрочем, я известна своей любовью к спектаклям. Что, вероятно, и притянуло меня к тебе.

– Ко мне? Я всего лишь мутное зеркало. И еще я… похоже, я умираю.

Внезапно ему пришла мысль: если уж тебе довелось говорить с кем-то наподобие небесного бессмертного существа, которое к тому же тебе отвечает, то, наверное, стоило бы задать ему какие-нибудь действительно стоящие вопросы – например, о плаще, который он держит в руках, или, чего уж там, существует ли на самом деле Светоносец, и если да, то кто…

Кип снова упал навзничь. «Слишком поздно!» Он подумал, что если бы ему удалось пройти через все карты, то, возможно, открылся бы какой-нибудь путь… наружу? «Неужели я его просмотрел?» Он попытался открыть глаза, чтобы поискать, – ничего не произошло. Может быть, они были уже открыты.

«Ну и ладно!» Он наконец-то был мертв, но не имел ничего против.