– Вот какая штука, Тея… Черт, я все время это говорю! – Кип сокрушенно вздохнул. – Мы оба знаем, что мне не суждено стать Черным гвардейцем.

– Что?! Ничего подобного!

– Ты шутишь? – спросил Кип. «Ладно, я слепой, но она-то?»

– С какой стати? Наш отряд лучший во всей гвардии, ты постоянно совершенствуешь свои навыки… Молот, тебе пора уже справиться со своей неуверенностью. Ты вечно беспокоишься. А ведь ты…

– Я говорю не об этом! – перебил он, словно сама эта мысль была нелепа. Что, разумеется, было неправдой, поскольку именно это было его заботой с тех самых пор, как они с Теей познакомились.

– Это было твоей заботой с тех пор, как мы…

– Тея, я – Гайл. Никто и никогда не допустит меня до присяги. Сама подумай, кого мне могут позволить охранять? Кого доверят – Гайлу? Я продержался так долго только потому, что идет война и все смотрят в другую сторону. Но когда дело дойдет до присяги… Может быть, у моего деда внезапно окажутся на меня другие планы. А может быть, это будет Белая или кто-нибудь из других Цветов. Я сын моего отца, и это значит, что я имею ценность для людей, которых я даже не знаю, но которые ненавидят мою семью. Пока что эти люди не предпринимают никаких шагов, потому что, хотя они и считают моего отца мертвым, они не знают, насколько Андросс меня ненавидит. Но стоит им понять, что я больше не нахожусь под его покровительством, или…

Он осекся. Орхолам милостивый, он едва не сказал «…или стоит появиться моему единокровному братцу Зимуну»! Еще чуть-чуть – и он бы проболтался.

– Я в полном дерьме, Тея, – неловко закончил он.

– Эй, – предостерегающе сказала она. – Черные гвардейцы следят за своей речью.

Ее взгляд скользнул куда-то в сторону. Кип закатил глаза.

– Вот именно! – воскликнул он. – Гвардейцы, но не я. Я – всего лишь признанный сын, о котором все знают, что он на самом деле ублюдок, но если Гайлы желают делать вид, будто я действительно член семьи… ну что ж, на то они и Гайлы. Им это зачем-то нужно. Еще одна причина, чтобы нас ненавидеть. Все это было сплошной фантазией! Фактически я думаю, что мой отец записал меня в гвардию только для того, чтобы я научился драться. Этот холодный, практичный…

– Может быть, он сделал это, чтобы ты смог найти друзей, – возразила Тея. – Может быть, ты несправедлив к человеку, который дал тебе все, что ты имеешь.

– У меня начинают появляться сомнения насчет моего святого папочки… – Кип ладонью убрал волосы со лба. – В любом случае… Все равно! Допустим, я не стану Черным гвардейцем. Подумай, что это будет означать.

Он думал, что она поймет моментально.

– Кип, – жалобно протянула Тея, – я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Кип побледнел и отвел глаза, переминаясь с ноги на ногу. Внезапно он ощутил себя ужасно уязвимым.

– Черные гвардейцы не могут… Черным гвардейцам запрещено вступать в связь с другими Черными гвардейцами.

– Ну да, – подтвердила она, словно он говорил какие-то банальности. Так и не улавливая связи.

«Не заставляй меня говорить это вслух, Тея».

– Но если я не буду состоять в Черной гвардии, то смогу вступить в связь с кем-то… кто в ней состоит.

– Н-ну допустим, – протянула Тея.

Она подняла бровь, словно уговаривая маленького ребенка: «Давай, Кип, скажи своими словами, что ты хочешь сказать». Потом ее рука взметнулась, закрывая рот.

– О черт!

Не совсем та реакция, на которую он надеялся. Но, купив на данар, покупай и на квинтар… Кип уставился в стену и заговорил, чувствуя, будто он вырывает свое сердце и слово за словом швыряет его в эту точку:

– Тея, у меня здесь все меньше друзей и союзников. Я до предела разозлил своего деда, и стоит ему сказать слово, как мое пребывание в гвардии закончится. А вы все не то чтобы… у вас будут свои обязанности, из-за которых вам, возможно, придется помешать мне… ну, например… убить моего деда.

– Кип… едва ли мы тебя так скоро забудем.

– Да нет, в том-то и дело, что все обстоит именно так! Или еще хуже. Весь смысл Черной гвардии – в абсолютной преданности гвардейскому командованию, а также тому, на кого вам укажет Белая. Например, промахосу. Пойми, ты можешь получить задание убить меня! Очень даже запросто.

Кип сердился, но не на нее. Он не был с ней честен. Фактически он заманил ее в ловушку. А может быть, у нее и в мыслях ничего такого не было? Еще недавно ему и самому скорее доставляло облегчение то, что в гвардейском братстве, где он оказался, можно было на какое-то время вообще забыть о любых отношениях.

– Кип, мы никогда не пойдем против…

«Мы». Она сказала «мы», не «я».

– Вопрос в том, – перебил он, – что друзья – это роскошь, которой у меня, возможно, никогда не будет. Поэтому мне нужны союзники. Именно это предлагает мне Тизис. И от тебя…

– Тизис?

– …я хочу услышать только одно: есть ли хоть какая-то причина, по которой мне не следует отвечать согласием на ее предложение?

«Грубо. Ну, я же ублюдок, ничего не могу с собой поделать».

Он поглядел на Тею: она будто бы уже куда-то стремительно удалялась, вместе с его надеждами.

– Ее предложение? Какое? Что она тебе предложила?

«Разве я недостаточно ясно выразился?»

– Она хочет, чтобы я на ней женился.

– Что-о?!

– Это единственный способ сделать наш союз надежным, как скала. Брак не сможет расторгнуть даже промахос.

– Ты серьезно… Кип, тебе же шестнадцать лет!

– Через несколько месяцев будет семнадцать. Э-э… через десять. Десять месяцев.

– Но жениться, Кип! Жениться! Конечно, есть тысяча причин… Например… например… Ну, как я уже сказала, тебе всего шестнадцать…

– Мне не нужна тысяча причин, чтобы сказать ей «нет». Мне нужна одна. Была… была нужна.

И внезапно, к его ужасу и ярости, глаза Кипа наполнились слезами. Он сделал глубокий вдох и старательно заморгал – но все впустую. Слезы хлынули наружу; он не мог вымолвить ни слова, а по его щекам текли ручьи.

Отказала. Тея ему отказала!

«Надо было ее трахнуть, пока у тебя была возможность», – проговорил в его голове голос Андросса Гайла, и Кип почувствовал стыд.

– Прошу прощения, – проговорил он, и его голос прозвучал на удивление ровно. Напряженно, о да. Очень тихо и напряженно, но ровно. – Весьма неловкая ситуация для нас обоих. Я приношу свои извинения. Я был несправедлив. Прошу…

Тея смотрела на него в полном остолбенении, лишившись дара речи.

– Прошу меня простить, – повторил Кип.

Они были в его комнате, но ему было просто необходимо куда-нибудь убраться. Он не мог здесь дышать, не мог больше выносить ее присутствие, даже одну секунду!

Практически выбежав в коридор, он направился к лифтам, но на уровне не было ни одного. Тогда Кип нацепил зеленые очки – заодно они скрыли его глаза – и соорудил ручной тормоз. Ему никогда не доводилось этого делать, но он видел, как это делают другие. «И вообще, какая, к черту, разница!»

Он прикрепил тормоз напрямую к одному из тросов, ухватился обеими руками за поперечину и прыгнул в отверстие.

* * *

«Оказывается, внезапный ужас может быть очень бодрящим».

Впрочем, ужас продлился всего лишь какую-то секунду. Кип со свистом пронесся вдоль шахты мимо встревоженных дисципул и магистров. Уровень за уровнем мелькали мимо и тонули в слезах и сожалениях. Едва успев вовремя нажать на тормоз, он рывком остановился там, куда направлялся, – на подземном уровне, где проходило большинство его тренировок.

Тренировочный зал Призмы был пуст, хвала Орхоламу. Кип бросил очки обратно в набедренный чехол и по очереди шлепнул ладонью по каждой из цветовых панелей, затопив помещение потоком света всех семи диапазонов. Теперь, что бы он ни захотел извлечь, это будет легко. Он сбросил с себя тунику и подошел к тяжелому мешку.

Ему пришлось подключить всю свою дисциплину, чтобы заставить себя сперва разогреться: если бы он принялся молотить по мешку сразу же, то просто растянул бы себе запястья, черт бы их драл.

Расстояние, которое он смог набрать, убегая от своей слабости, быстро сомкнулось, как только он начал наносить первые удары. Кружение вокруг качающегося кожаного мешка с опилками недостаточно походило на побег, чтобы улизнуть от собственной глупости. Боль, простреливавшая от кулака в запястье, потом в локоть, а потом в плечо, была недостаточно сильной, чтобы преодолеть чувство стыда.

«Чего ты вообще от нее хотел? Как можно было не понять, что она совершенно сбита с толку? Ты же видел, какой у нее был остолбеневший вид – почему бы не воспользоваться возможностью уйти по-тихому? Но нет, тебе надо было переть вперед, словно тупое животное! Со всей грацией черепахи-медведя…»

Его кулаки молотили по мешку – бац! бац! бац! – запястья болели, сухожилия взвизгивали при каждом чересчур сильном ударе. Он еще недостаточно разогрелся, но ничего не мог с собой поделать – он продолжал молотить, пока не пересек порог боли. Как будто боль могла заслонить собой произошедшее!

«Зачем ты загнал ее в этот угол, где она ничего не могла тебе ответить? Ты сам хотел ее потерять. Это единственное объяснение».

Он попытался представить, какого ответа мог бы от нее ожидать, – и не смог.

«Ты сам во всем виноват. Ублюдок и отщепенец, раз за разом выбирающий быть ублюдком и отщепенцем».

Удар, удар, еще удар… Звук люксиновых перчаток, лупцующих кожаный мешок, стал его голосом. Ориентируясь на звук ударов, Кип через какое-то время начал вносить поправки: здесь нужно поджать живот, чтобы вложить в удар больше силы, здесь покрепче упереться ногой, чтобы получить надежную опору, сюда прицелиться, чтобы попасть в мешок на откате.

Тем не менее это не давало выхода. Он позволил себе думать, что у него могут быть друзья. Что здесь, в Хромерии, в самом центре всего, он больше не будет один. Однако Гэвин куда-то подевался, Каррис он умудрился разъярить, а Тея не желала его общества. Друзей у него отнимут, так что он никогда больше не сможет им доверять. Впереди вновь маячило одиночество, и на этот раз его было уже не избежать.

«И что ты собираешься с этим делать? Плакать? Жалеть себя? Бедняжка Кип из Ректона… Бедненький… несчастненький… толстячок!»

Он прикрыл глаза и попытался бить по мешку на ощупь. Это всегда было возможно скорее теоретически, нежели практически: ты знаешь форму мешка, знаешь, где он висит и как качается, знаешь, насколько сильно и куда именно ты бьешь, – следовательно, должен быть способен вычислить, куда он прилетит в следующий раз. И во второй раз, и в третий… Так ведь?

Вот только, разумеется, все было совсем не так просто. Каковы бы ни были его другие умения, до боя вслепую Кипу было еще далеко.

В конце концов сухожилия на его руках и вся поверхность кулаков стали просто горячими, но уже без боли, а мышцы разогрелись. Кип постепенно увеличивал скорость. Локти – колени – быстрые комбо – лицо… Он бил мешок ногами, наслаждаясь гулким, мясистым звуком идеально проведенного удара.

«Я женюсь на Тизис. Я в самом деле на ней женюсь!»

Произошло в точности то, о чем предупреждал его дед: она заманила его, заставив себе помогать, причем для этого ей даже не пришлось прибегать к физическому соблазнению.

«А вот и чертова прореха на боку мешка – ничуть не увеличилась за все эти месяцы. Проклятие! Как будто за это время я так ничего и не добился».

Он сосредоточился на этой стороне – переходил вслед за прорехой, когда мешок поворачивался, бил хуки левой, чтобы тот повернулся вправо, и потом изо всех сил лупил по нему ногой.

А потом он принялся струить. Так в их отряде называли придуманный Кипом прием, когда он, производя движение, одновременно выбрасывал из тела люксин, чтобы придать себе ускорение. Все были согласны в том, что этот прием невероятно опасен, – и каждый старался применять его как можно чаще. Например, если во время удара кулаком выбросить люксин из плеча, удар получался почти вдвое мощнее. Потрясающе! Правда, при таком сильном ударе можно раздробить себе кулак, сломать запястье, а то и руку. Струение не делало тебя сильнее, а всего лишь увеличивало скорость удара.

В их отряде уже набралось больше дурацких падений, столкновений и мелких травм, чем в любом другом отряде за всю историю Черной гвардии. Впрочем, это служило для них источником забавных происшествий, о которых можно было потом рассказывать. Например, когда Феркуди попытался струить во время бега, но выбросил люксин из плеч, так что несколько мгновений действительно бежал очень быстро, пока не кувыркнулся, проехавшись лицом по земле. Ссадины на его физиономии только сейчас наконец заросли. Или когда Перекрест учился высоко прыгать и приземлился на Дейлоса.

В какой-то момент Кип вслух поинтересовался, нельзя ли как-нибудь покрыть кости слоем твердого желтого люксина (при условии, что ты способен его извлекать), чтобы можно было бить с любой силой, не боясь их сломать. На это Тея возразила, что сухожилия и кожа останутся такими же уязвимыми, как и прежде, а Перекрест отметил, что такое преобразование будет, по сути, являться инкорпорацией, то есть запрещенным действием, наказуемым смертью. Именно так, по его словам, и начинают все выцветки: с маленьких переделок собственной плоти здесь и там, чтобы получить то или иное преимущество.

Сейчас Кип совершил ошибку, начав струить с красного. Преимущество было в том, что красный люксин имеет значительную массу, так что для комбинации действия и противодействия с выбрасыванием красного извлекать требуется гораздо меньше, чем для любого другого люксина. Однако красный имеет не только физический эффект, о чем Кипу к настоящему моменту следовало бы знать. Эмоции нахлынули на него волной, и первой из них была ярость.

Бац! Ярость на то, что выставил себя дураком. Бац! Ярость на Андросса Гайла. Бац! Ярость на Гэвина Гайла за то, что оставил его здесь одного. Ярость на Каррис и на Тею за то, что отвергли его! Ярость на собственную слабость!

Ярость! Бешенство! Безумие!

Он с разворота врезал ногой прямиком в этот разошедшийся, но упрямо державшийся шов, и его ярость достигла пика.

Бац! – Ничего.

Бац! Бац! Бац! Мир застлал туман боли и упрямства, в котором маячила эта единственная треклятая прореха. Кип сам был такой прорехой, ожидавшей, когда ее порвут или зашьют силы бо́льшие, нежели он сам. Бум! Бум! Бум! Мешок качался взад и вперед, Киповы кулаки расплылись в неясное пятно, их барабанная дробь перемежалась мощными гулкими ударами ногой. Он разгорячился, раскраснелся, извлек под-красный, чтобы несколько охладиться – и от этого его ярость разгорелась еще больше, вытеснив боль, вытеснив разум. Он превратился в зверя, в воплощенную ненависть, в зычный рев, звучавший откуда-то из глубин его существа.

Кип взревел, и когда из его пятки заструился красный люксин, вместе с ним заструился и под-красный. Люксин воспламенился. Его удар был совершенным с точки зрения биомеханики – вес, уравновешенный противовесом, напряжение мышц и сопротивление, разрядившееся в хлыстовой удар, нанесенный скругленной поверхностью между голенью и стопой. И этот усиленный струящимся пламенем удар имел невероятную силу.

Хрустнуло дважды – один хруст он услышал, второй почувствовал.

Он не видел, что произошло, поскольку его отшвырнуло в сторону. Его стойка была рассчитана лишь на то, чтобы его развернуло вокруг оси, а сила удара оказалась вдвое, если не втрое больше. Кип хряснулся об пол, приложившись всем боком.

«Я, часом, не сломал ногу?» Он пошевелил ступней. Было больно. Попытался согнуть – по-прежнему больно, но, кажется, кости целы… «Больно? Это мягко сказано!» Больно было так, что… «Проклятие, я не могу даже выругаться! Даже вполголоса, потому что для этого надо набрать воздуха, а это слишком больно!»

Морщась и стараясь дышать осторожно, Кип перекатился на спину и сел. Кожаный мешок лежал на полу. Его сорвало с цепей, и он упал вниз – невредимый.

«Он просто… Черт! Он что, просто упал?»

Мешок лежал, словно дразня его. Кип поднялся на ноги. «Уау!» Вот это было действительно больно! Он подковылял к мешку. Ну да, никакой шов явно не разошелся. Та же самая прореха, на том же самом месте.

«Да она издевается надо мной!»

Но Кип же отчетливо слышал, как хрустнуло дважды, одновременно! Если один звук издала рвущаяся кожаная петля на верхушке мешка, то откуда взялся другой? Или это был звук тяжелого мешка, упавшего на пол? Вряд ли. Второй раз хрустнуло где-то внутри мешка, Кип был уверен в этом.

«А-а, черт с ним!» Ему все равно предстояло объяснять Железному Кулаку, как мешок оказался на полу, – и в конце концов его так или иначе скоро выгонят из Черной гвардии. Что он теряет?

Кип вгляделся в синий светильник, извлек люксин и создал маленький синий ножик. Сел на пол, наставил лезвие на разошедшийся шов…

«Месяцами ты колошматил эту штуковину – лишь по одной причине. Столько времени ты пытался достичь своей идиотской цели, раз за разом не достигал этой идиотской цели и вот теперь сдаешься? Мне ведь так хотелось, чтобы мешок лопнул под моим ударом! А-а, ладно…»

Спустя несколько мгновений мешок развалился и изверг из себя… кучу опилок. Сидя со скрещенными ногами на полу, Кип запустил в них руку. «Весь пол замусорю, конечно. Ну, если уж я зашел так далеко…»

Порывшись всего несколько мгновений, он нащупал это. Какая-то коробка, в самой глубине верхней части мешка, там, куда сильные удары обычно не долетают. Еще немного, и он вытащил ее наружу.

У него перехватило дыхание. Он знал эту коробку! Это была шкатулка для карт – и не просто какая-то шкатулка для карт, а та самая! Оливковое дерево с костяной инкрустацией, как раз такого размера, чтобы поместилась одна крупная колода. Шкатулка Янус Бориг, которую ей удалось спрятать от своих убийц. Шкатулка, которую он сам с радостью отдал своему отцу, Гэвину. Прямо посередине драгоценной деревянной крышки проходила трещина от удара его ноги.

«Упс!»

Стряхнув с коробки опилки, Кип трясущимися руками открыл ее. Все новые карты находились внутри – драгоценные карты, невообразимое сокровище, вся тайная правда о королях, сатрапах, Цветах, а также множестве величайших людей настоящего и прошлого по меньшей мере за две сотни лет. Все было здесь!

Должно быть, Гэвин понимал, что при его частых отлучках его вещи наверняка будут обыскивать. Поэтому он спрятал карты здесь, где их могли найти только Кип или Железный Кулак. Что, разумеется, тотчас приводило к следующей очевидной проблеме: а где он сам сможет спрятать такое сокровище? Учитывая, что он уже показал свое неумение ничего прятать, а Андросс Гайл – свою готовность вторгаться в его личное пространство. А может быть, отдать карты? Принять предложенную Андроссом сделку? Но это будет означать, что он уже не верит в возвращение отца…

Впрочем, это могло подождать.

По его влажным от пота предплечьям прошел холодок, вдоль всего позвоночника вверх пробежали мурашки, взъерошив волосы на загривке. Кип встал и принялся потрошить мешок дальше. На пол хлынула новая волна опилок. Потом придется расплачиваться за загаженный зал… Однако там были не только опилки: из мешка выскользнула еще одна шкатулка! Ее Кип тоже видел прежде, хоть и мельком. Это была шкатулка самого Андросса Гайла, та самая, о которой он спрашивал Кипа, не он ли ее украл. Так, значит, ее действительно украл Гэвин!

И вот теперь она была у Кипа.

Но и это могло подождать. Карты были у него! Творение всей жизни Янус Бориг, ее шедевры, величайшие из чудес света. Кипу уже довелось один раз перебирать их – но тогда он еще ничего о них не знал.

Дрожа, с кружащейся головой, он раскрыл треснувшую шкатулку и вынул из нее колоду. Тут же его струей пронизала радость, интенсивная и жгучая, словно неразбавленное бренди. «Странно… Почему у меня такое чувство, будто это не совсем моя радость?» Кип оглядел зал, освещенный семью мощными разноцветными светильниками. Сколько люксина он успел бессознательно извлечь? «Может быть, это была не лучшая идея – извлекать, держа в руках…»

Колода в его руках вибрировала. Нет, дело было не в том, что у него тряслись руки – дрожали сами карты, реагируя на что-то!

Кип отшвырнул от себя колоду – но стоило картам выскользнуть из его ладони, как они тотчас прыгнули к нему обратно, словно железные опилки, притягиваемые магнитом. «Шлеп-шлеп-шлеп!» – шлепали карты по его голой коже, влекомые какой-то неодолимой силой, врезаясь в его обнаженную грудь. Все семь цветов – нет, больше! – ревели и бурлили в нем, стремясь взорваться, вырваться на свободу из оков его тела. Вокруг все пылало, стыло и рвалось. Кип, шатаясь, бродил кругами, полуослепший, а карты – «шмяк-шмяк-шмяк!» – продолжали хлопать его, теперь по голой спине. Он схватился за грудь, пытаясь оторвать от нее карты, и они – «раз-два-три-четыре-пять» – тотчас приклеились резонансными точками к кончикам его пальцев. Стоило ему отлепить от руки одну карту, как в пальцы тут же прыгала другая, и еще, и еще… Слишком быстро, слишком вязко!

Еще немного – и это было уже не просто жжение в кончиках пальцев; каждая карта словно стремилась ввинтиться в его кожу во множестве точек. Кип вопил и не слышал себя.

В комнате перед ним начало разливаться сияние. Какая-то фигура, наполненная не светом, но славой… приковывающая взгляд, так что было невозможно отвести глаза… Рея Сайлуц – библиотекарша с ореолом вьющихся темно-каштановых волос и полными губами; та самая женщина, которая и послала Кипа к Янус Бориг. «Вот только сейчас, – подумал он, – термин «женщина» к ней уже не очень подходит».

Он куда-то падает…

Нет, летит в прыжке…

Нет, сражается двумя мечами, сверкающими в каждой руке…

Нет, проклинает женщину, которой отдал свою сатрапию за…

Нет, он слышит голос молодого Черного гвардейца, который говорит: «Это еще не инкорпорация, сэр». «Но это чертовски близко», – отвечает он, и Файнер, лихо отдав честь, спрыгивает с обрыва. Вот ведь сукин сын! Он еще и умудряется сделать сальто посередине прыжка…

Кип всем телом грянулся об пол, и сотрясение привело его обратно в чувство. Рея опустилась на колени рядом с ним.

– Молот, здесь я не смогу тебе помочь. Выбирайся сам, или ты умрешь.

Свет обдирал плоть с костей, рассекал кости в мелкую стружку, перемалывал стружку в крошево, а крошево – в пыль…

Ветер, состоявший из самого света – дыхание Орхолама, – пролетел через то, что некогда было Кипом, и разбросал, рассеял его по всем уголкам Семи Сатрапий и еще дальше, развеял его из настоящего в прошлое и наконец полностью вынес его из времени – ибо Орхолам не принадлежал времени.

…Она становится выцветком, как ее всю жизнь и предупреждали люксиаты. Она прорвала ореол! Ей следует покончить с собой, это единственный выход. Или… что еще она может сделать? Цветной Владыка ставит на то, что она присоединится к нему, сойдет с ума в точности таким образом, как он хочет… Она прогрызла крошечную дырочку в своем шатре, через которую проникает единственный крошечный лучик света. Если ей удастся задействовать маленький сапфир, оставленный ей Юсефом, ее Пурпурным Медведем, то, может быть…

…Зея Дубовый Щит моргает, чтобы прояснилось в глазах. По обе стороны Великой реки ожидают вражеские армии. При виде их у нее сжимается сердце – но это не страх. Это раскаяние. Надо было приложить больше стараний! Зря она осыпала Дариена Гайла своими колкостями. Румянец удовольствия от того, что сумела переговорить одного из умнейших людей в мире, смех окружающей знати в тот день – за все это сегодня придется расплатиться кровью простолюдинов…

…Кончик ее пера выцарапывает аккуратные строчки: «Собака. День 1207. По-прежнему никаких изменений в физиологии, помимо тех, что были изначально вызваны исследователем. Также не отмечено изменений и в психологии, хотя прежние оговорки касательно ограничений изучения психики собак остаются в силе. День ото дня у исследователя крепнет убеждение, что инкорпоративное извлечение может осуществляться безопасно – при условии, что будут строго соблюдены определенные правила. Здесь есть сомнительные моменты, но подход Хромерии избыточно осторожен. Люксин, если он правильно запечатан перед имплантацией, ничем не отличается, а на деле даже гораздо безопаснее обычных средств. В случае…»

…Пошатываясь, он бредет прочь от пылающего особняка семейства Белый Дуб на Большой Яшме. Языки пламени лижут небо. Его кожа отслаивается; на его непрекращающийся вопль сбегаются целители…

Кип хватает ртом воздух. Его рвет; но видения не отпускают. Сквозь него струится такая мощь, что он даже не может ничего видеть. Он кричит, срывая глотку… по крайней мере, пытается, но крик застревает в гортани, не в силах выйти наружу.

– Кип… Молот… Послушай меня: твое сердце остановилось. У тебя очень мало времени. Не позволяй себе зависать или отвлекаться на…

Его глаза не закрываются – он не может их закрыть, – но перед ними мелькают образы, словно бы сменяясь с каждым движением век.

…Должно быть, она последняя из оставшихся в живых Черных гвардейцев…

…Открыв глаза, Гэвин видит перед собой тот же желтый ад, который…

…Азура, сука ты этакая, Пушкарь видит тебя насквозь…

…Орхолам! Черный люксин! Черный! Это…

…Свет – свет убивает…

…Она…