– Это будет наша последняя встреча, – сказала Марыся.

Они сидели рядышком на одной из скамей, кольцом окружавших Большой фонтан Каррис Слепящей Тени. Марыся была одета в скромную серую одежду рабыни и ела принесенный с собой полдник. Тея, в своей серой курсантской форме, делала вид, будто прервала гимнастические занятия, чтобы размять одеревеневшую икру.

– Я слышала, твоему новому координатору с тобой непросто, – продолжала рабыня.

Шпионская дисциплина требовала, чтобы Тея не глядела на собеседницу, но было трудно удержаться и не проверить, нет ли на ее лице ехидной усмешки. Кажется, в ее голосе прозвучала нотка удовольствия?

– Можно сказать и так, – отозвалась Тея, наклоняясь вперед и массируя ногу, чтобы скрыть движения губ. Идея таких публичных встреч не в том, чтобы вообще не показывать, что ты разговариваешь со своим контактом; главное, чтобы вас не подслушали и не прочли разговор по губам. В конце концов, незнакомые люди тоже могут порой перекинуться парой слов. – Я хочу рассказать все Кипу. У меня никого нет. Это слишком тяжело.

Долгая пауза, на протяжении которой Марыся сделала глоток из кожаной фляги с вином.

– У Кипа язык без костей, ты ведь знаешь это?

Она помедлила, потом аккуратно откусила от маленького пирожка с мясом.

Тея нахмурилась. «Это несправедливо! Кип, конечно, может выпалить что-нибудь неподобающее, когда он рассержен, но он никогда не выбалтывал чужих секретов! Он хороший человек!» Вдруг она поняла, что думает о Кипе как о взрослом. С каких это пор, интересно?

Порой, когда она смотрела на него, ей представлялось, что от него отслаиваются образы, словно при расщеплении света: разные грани одного человека, разные лица. Может быть, это побочный эффект расщепления света или извлечения парилла в больших количествах? Если, извлекая красный, ты мало-помалу становишься все более подвержен страстям, а зеленый делает тебя буйным, то каков эффект взаимодействия с париллом?

Перед ней, словно выстроившись в шеренгу, застыла вереница Кипов:

Толстый Кип – тот, каким он впервые появился в Хромерии. Погруженный в себя, защищенный своей жировой прослойкой от страха и одиночества, понурый, стеснительный, преисполненный неловкости и жалости к себе из-за войны. Однако думающий.

Кип Сломленный – мысленно то и дело возвращающийся в Гарристон, к тому, что с ним там произошло. Говорили, что он убил короля Гарадула. Кое-кто поговаривал также, что он сделал это, нарушив прямой приказ, и что именно из-за него Цветной Владыка пришел к власти. Если верить слухам, он к тому же перебил там кучу людей. Но в это никто из курсантов особо не верил – в конце концов, сами они при этом не были, а Черные гвардейцы не распространялись о подобных вещах. «Он Гайл» – вот самое большее, что они могли сказать, как если бы это все объясняло. Как если бы это объясняло хоть что-то! Сломленный Кип мог, измолотив какого-нибудь задаваку, прийти на тренировку с таким видом, будто это его самого побили. Как если бы не мог поверить в то, на что он способен.

Плачущий воин – таким Тея видела его лишь пару раз мельком, а больше слышала об этом. Ей доводилось слышать, как Кип уничижительно называет себя черепахой-медведем. Другие называли его берсерком. Например, в тот раз, когда Кип дрался с Арамом на поединке, дававшем ему последнюю возможность стать Черным гвардейцем. Арам тогда прижал его к полу и разбил ему все лицо, но время от времени позволял ему выскользнуть, чтобы судьи не прервали бой. Кип просто обезумел! Большинство молодых парней дуреют, когда их охватывает боевое безумие, Кипу же хватило самообладания выстрелить по светильникам. Этого могло быть вполне достаточно, и он бы смог победить Арама, если бы светильники не были практически сразу же восстановлены. И ведь это не запрещалось правилами! После этого Арам буквально оторвал Кипа от земли и был готов сломать ему шею. Он был в ужасе, ощутив то, что копилось в его противнике.

Тея слышала разговор двух гвардейцев, стоявших неподалеку. «Хорошо, что их удалось остановить, – сказал Хезик. – Этот парень, Кип, мог погибнуть».

«Или наоборот, могло погибнуть немало народу вокруг», – отозвался его собеседник, париец по имени Пень.

«Чего-чего?»

Пень со значением поглядел на Хезика.

«Я видел этого парнишку в Гарристоне, когда он превратился в зеленого голема. Помнишь, раньше, у Расколотой Скалы, на южном фланге – когда мы уже решили, что вот-вот прорвем их линию обороны, а потом внезапно увидели самого Дазена Гайла? Он был один-одинешенек, и капитан решил, что мы сможем его захватить…»

«Ты же знаешь, у меня от того сражения ни хрена не осталось в памяти. Я очнулся и потом еще неделю не мог ничего ни видеть, ни слышать».

«Но считать-то ты не разучился, черт подери? Вспомни, сколько людей у нас было до того, а сколько осталось после. Тут даже счетная доска не нужна! И вообще, с чего ты взялся мне возражать? Ты ведь прекрасно знаешь, что там произошло, даже если сам ничего не помнишь… Короче, под Гарристоном было то же самое. Я тебе говорю – в точности то же! А парню, между прочим, было пятнадцать!»

Тут они заметили Тею и наградили ее такими взглядами, от которых могли бы пожухнуть цветы.

…А потом, сразу же за Плачущим воином, она увидела следующего Кипа – когда он занял место в строю после того, как Перекрест явился, словно разгневанный, карающий бог, и сделал Арама калекой. Кип, внезапно принятый как равный – избитый, покрытый ссадинами и синяками, шатающийся, сияющий, плачущий. Целый. Кип Не-одинокий: вместе с другими новичками, вместе со своей командой. На одно застывшее мгновение – смеющийся, свой. Впрочем, даже когда он смеялся, в его лице сохранялось что-то трагическое, словно он знал, что это мгновение мимолетно.

И затем – Кип Уверенный. Таким она его увидела лишь на секунду и только один раз, но в глубине души не сомневалась, что именно это – настоящий Кип. Утверждающий, что хотя эта война не лучшее, что может быть, но на настоящий момент это лучший из возможных вариантов. Отбросивший стеснительность, знающий, о чем он говорит, и уверенный в своем знании. Постоянно недосыпающий. Уже приблизительно понимающий, чего стоят его слова. В этот момент Кип не пытался ни на кого произвести впечатление – и это производило впечатление само по себе. Внезапно он показался ей солидным. Взрослым.

Привлекательным…

Тея снова вспомнила, как не решилась его обнять. «Почему я его не обняла? Надо было обнять. Орхолам, надо было его обнять!»

– Полагаю, если я скажу тебе то, что ты и так знаешь, ты не станешь меня слушать? – спросила Марыся.

Тея моргнула.

– Например, если я укажу тебе на то, что глупо связывать свое сердце с Гайлом?

– Эта опасность мне не грозит, – поспешно отозвалась Тея.

«Марыся была комнатной рабыней, у нее не было права голоса, когда Гэвин приходил к ней в постель. То, что она предпочла облегчить себе работу, ублажая его вместо того, чтобы все усложнять, давая ему отпор, говорит лишь о ее уме. Она делала то, что было необходимо, чтобы выжить».

Марыся между тем продолжала:

– Если человек не советует тебе чего-либо делать, в то же время делая это сам, его можно счесть лицемером. Или экспертом. Можешь считать меня тем или другим, но то, что именно я даю тебе этот совет, – вовсе не причина его отвергать. Фактически как раз наоборот.

– Я вовсе не собиралась называть вас… – Тея смущенно замолкла.

«Что она хочет сказать?»

– Ты это подумала. Тебе шестнадцать лет. Я в молодости тоже строго судила тех, кто старше меня.

«Так, значит, Марыся любит Гэвина!» Что за ирония: Тея, сама бывшая рабыня, почему-то предполагала, что Марыся, будучи рабыней, из-за этого не может любить Гэвина! «Но это же не… что? Не нормальная любовь? Потому что Гэвин – Призма, а Марыся – рабыня?»

Могла ли Тея сказать Марысе, что ее чувство – не любовь? Что Марыся обманывает себя, что на самом деле она лишь делает свое ужасное положение терпимым? Если разница в положении делает любовь невозможной, кто тогда сможет полюбить Призму? Или рабыню, если на то пошло?

«Ладно, допустим, это действительно была любовь. Но в такой любви нет ничего хорошего! По крайней мере, она не справедлива. И не легка».

Но ведь именно об этом Марыся и говорила! Про́пасть между недавно освобожденной рабыней и сыном Призмы, конечно, меньше, чем между рабыней и самим Призмой, – но не намного.

Марыся продолжала есть и пить – без спешки, ничем не показывая, что Тея ее интересует. Время от времени она окидывала взглядом толпу, но тоже без особого интереса, как может смотреть усталый человек, закусывая после работы.

– Ты знаешь, – вдруг проговорила она, – я ведь стала рабыней примерно в твоем возрасте.

Тея поднялась с места, повернулась, поставила ногу на скамейку и принялась массировать икру стоя – так она могла бросать взгляды на лицо собеседницы.

– Внезапно от меня начали требовать вещи, которые я находила невероятно трудными. Много ночей я засыпала в слезах. Даже сейчас я иногда ощущаю себя той беззащитной маленькой девочкой… Я примерно представляю, какие испытания готовит тебе грядущий год. И хочу, чтобы ты знала: я тобой горжусь. Орден будет проверять тебя снова и снова, требовать от тебя исполнения чудовищных заданий. И ты все их исполнишь. Это приказ. В свете Орхолама – пусть все зло, которое ты причинишь, падет на мою голову и на голову Белой! Мы ведем игру против самого2 Пустынного Старца, ты понимаешь это?

– Нет, – тихо произнесла Тея. – Нет…

– Ничего, еще поймешь, – сказала Марыся. Она подняла взгляд на изваяние Каррис Слепящей Тени, тезкой которой была учительница Теи. – И перестань морочить ей голову!

Она вытерла платком рот, встала и пошла прочь.

Тее едва хватило самообладания, чтобы продолжить свою разминку. У них с Марысей не было времени на завязывание тесных взаимоотношений, но эта женщина была единственной, кому Тея могла рассказать всю правду без утайки. Внезапная пустота, образовавшаяся у нее в груди, была подобна смерти.

Смерть… В этой войне теней она уже убила одного человека. Может быть, Кип прав, и это действительно оправданно… Но ведь ей придется убивать снова – для другой стороны. В этом она не сомневалась. Как Орден сможет по-настоящему доверять ей, пока она не пойдет ради него на убийство?

Вопрос был не в том, отдадут ли ей такой приказ – вопрос был лишь, когда его отдадут. А прямо сейчас ее ждала встреча с Мертвым Шарпом.