Письмо в моей руке несет смерть. Разумеется, само по себе это не делает его порочным. Однако внутренний свет говорит мне, что в нем тьма.
– Сам Орхолам заставил землю вращаться, младший брат, – говорит мне брат Таулеб.
Таулеб – один из шести верховных люксиатов. Я нервничаю уже оттого, что говорю с ним. Он не закончил фразу, но я знаю продолжение: «…дабы дать ей и всем ее созданиям отдых от своего пылающего взора. И вот есть время для света и время для темноты».
– Строка, которую нередко толкуют ошибочно, старший брат. Как вы сами указали в «Монологах о первом десятилетии».
Я трус. Как так можно! Смерть – ребенку, едва достигшему возраста посвящения? Кроме того, если подумать, я уже знаю, что ответит брат Таулеб.
Брат Таулеб улыбается. Я слышал, что, еще будучи молодым люксиатом, он был известен своей красотой и богатством. У него была роскошная борода, по-аташийски унизанная золотыми бусинами и умащенная мирром. Его мать после того, как ее первого мужа убили в Кровных войнах, вышла замуж повторно и была вынуждена отдать Таулеба в Магистериум, чтобы не портить новому супругу родословную. Однако Таулеб оставался ее любимым ребенком, и она осыпала его подарками.
– Квентин Нахид, – провозглашает он, – первый из своей когорты, ученик высшего ранга, дисциплинированный и серьезный молодой человек. Отличается глубоким умом, блестящий ученый, возможно, даже гений. Тем не менее следит за своей речью, дабы не осрамить своих меньших братьев… Я не случайно попросил именно тебя, Квентин, выполнить для меня эту задачу. Ты ведь знаешь, как заканчивается эта цитата из моего трактата, не правда ли?
– «Однако то, что некоторые люди неверно толкуют истину, не должно заставлять всех остальных отказываться от нее», – отвечаю я.
Да, есть время для тьмы, для тайн, для обмана… Но большинство ученых согласны в том, что это время приходит лишь в крайних обстоятельствах – например, во время праведной войны, когда человек не может открыто провозглашать свои намерения, чтобы не потерпеть поражение, или ради защиты невинного от порочных властей. Хотя, разумеется, зная об этих приведенных в писании исключениях, каждый тиран и лжец стремится доказать, что именно его случай подпадает под эти исключения.
Но здесь-то речь об убийстве!
– Все мы братья под светом, старший брат, – говорю я. – Разве этому мальчику не следует предоставить возможность покаяться в своих прегрешениях? Наверняка в столь молодом возрасте он не окончательно потерян для света.
Ведь он всего лишь на шесть лет младше меня. Если бы мне в его годы довелось предстать перед Судом… Нет, невыносимо даже думать об этом! Я и сейчас далеко не невинен. Впрочем, я больший грешник, чем многие из моих братьев.
– Твое чутье тебя не подводит, Квентин, и твое сердце полно сострадания, – говорит брат Таулеб. – Братья были правы относительно тебя: здесь не только ум, но также сердце, подобное сердцу самого Орхолама.
Мое сердце колотится как сумасшедшее. Братья разговаривали обо мне? Да еще возносили мне хвалу в таких возвышенных выражениях? Ведь в писаниях эти слова были сказаны в отношении одного из величайших святых! Мое сердце вздымается, но за этим тут же следует ужасная мысль: не совершаю ли я ошибку, обращая похвалу в предмет для гордыни? Гордыня – грех, которым мы добровольно ослепляем себя.
– Признавать правду – не гордыня, Квентин, – говорит брат Таулеб.
То, что один из старших братьев называет меня по имени, само по себе является наградой, которой я вовсе не достоин.
– Мы все равны перед светом, – с трудом выговариваю я.
– Поистине, одна из основополагающих истин! Но также одна из тех, с которыми следует соблюдать осторожность. Когда Орхолам взирает на нас с высоты Своего солнца, различие между карликом и гигантом для Него не имеет значения. Разница между твоим умом и умом идиота пренебрежимо мала, если сравнить их с необъятным умом, коим обладает Орхолам. Однако, хоть мы и проживаем каждый из своих дней с Орхоламом и ради Него, мы живем среди людей, и здесь различие между карликами и гигантами имеет для нас поистине большое значение, пусть даже оно по-прежнему не имеет значения для Орхолама – и не должно иметь для нас – в том, что касается справедливости, милосердия и добродетели. Это еще одна истина, в истолковании которой легко ошибиться. Точно так же все грехи едины пред Орхоламом, однако мы проводим различие между бытовой ложью и убийством, поскольку в этом случае последствия оказываются неоспоримо хуже. Признавать то, что является истиной, – не грех, младший брат. Поистине скорее можно назвать грехом, если ты предпочтешь не видеть ее. Поэтому, если ты чувствуешь удовлетворение от того, что эту истину признают другие в то время, как тебе самому она была давно известна, просто ты не хотел говорить об этом вслух, это не является грехом.
– Но я начну гордиться! – возражаю я. – Я знаю свое сердце, оно обманчиво.
Мне не очень удобно говорить об этом. Я уже предчувствую, как буду трястись над этими словами похвалы, словно скупец, вытаскивая их в темноте ночи, чтобы снова ими насладиться. Как буду насмехаться над своими братьями, которым не удается запоминать все так же хорошо, и презирать своих сестер за то, что они путают комментарии Стронга с комментариями Странга!
– То, что ты наделен сильным интеллектом, – не награда, которой можно гордиться, но бремя, которое следует с покорностью нести. Это мышца, благодаря которой ты сможешь поднять более тяжелый груз, нежели другие. Именно поэтому, младший брат, я доверяю тебе это дело. Это бремя не из легких, я знаю – поэтому я не поручаю его какому-нибудь лизоблюду, который станет мне повиноваться лишь из-за моего высокого положения. Твое сердце на верном месте, ум остер; теперь мы посмотрим, как обстоит дело с твоей волей. Мы готовим тебя к руководящей работе, Квентин, – это факт, который мне не нужно скрывать. Но ты должен показать, что ты этого достоин, доказать это волей и действием.
Я всегда знал, что я умнее моих братьев, но считал это знание грехом. Я старался концентрироваться на наших сходных чертах, на незначительности наших различий – даже когда сознательно не вызывался отвечать на трудный вопрос, просто чтобы дать моим братьям возможность оказаться в лучах одобрения нашего наставника. Но мое смирение было фальшивым. Это ведь тоже ложь, не так ли?
По крайней мере здесь я честен; я чувствую, что эти слова звучат правдиво. Однако за светом прячется множество теней, и самая лучшая ложь – та, что щедро приправлена правдой: так солят мясо, чтобы скрыть привкус тухлятины.
Нет, люксиату не подобает заниматься такими вещами!
Вдруг я понимаю, что наш разговор не просто труден – он опасен. Тайные смертные приговоры не выносят просто так, ни с того ни с сего. Если я откажусь выполнить это поручение, а то и пригрожу рассказать о нем другим членам Магистериума… Дражайший Орхолам, что может сделать тогда брат Таулеб? А конкретнее – что он может сделать со мной?
И тут до меня доходит. Я ведь не только первый среди своих сверстников – помимо того, я сирота и к тому же настолько прилежно учусь, что у меня почти нет друзей. Если я вдруг исчезну, кто возьмется за меня мстить? Братья и сестры Верховного Магистериума имеют полный контроль над молодыми люксиатами вроде меня, только что принесшими вступительные обеты. Он может заявить, что послал меня в отдаленные области Тиреи с секретной миссией, и больше обо мне никто никогда не спросит.
Я не боязливое существо: тем, кто живет в поисках света, уготована вечность в свете. У меня мало что можно отнять такого, что я сам уже с презрением не отверг.
– Ты о чем-то задумался, – замечает брат Таулеб.
Он все еще красив, хотя и слишком худ лицом. На его подбородке виднеются редкие оспины, которые борода могла бы прикрыть. Через год после принятия полных обетов он предпринял сорокадневный пост, посыпал голову пеплом и сбрил бороду, раздал все свое имущество беднякам и отказался от всех привилегий, которые давало ему высокое рождение и богатство. Как ни парадоксально, это лишь закрепило в умах людей представление о его высоком рождении и богатстве, присовокупив к ним ауру глубочайшей праведности. После этого его возвышение в Магистериуме было весьма скорым.
Может быть, это и было его целью?
Нет, о нет, только не это! Подобная интрига могла быть достойна одного из королей прошлого – блестящий маневр человека, стремящегося к власти. Но в Магистериуме подобных методов быть не должно. Уж разумеется, эти-то люди стоят так близко к свету, что в них не должно быть никакой тьмы.
И все же… тяжесть на сердце, самый свет внутри меня убеждают меня в истинности моего предположения. В мыслях я всегда возвышал своих братьев, почитая их чем-то большим, лучшим, чем обычные люди. Но такое слепое благоговение – тоже слепота.
Тем не менее мое сердце отчаянно жаждет узреть истину.
– У меня множество мыслей, и некоторые из них противоречивы, – говорю я. – Теперь я вижу, старший брат, что вы имели в виду, говоря о тяжком бремени.
Это действительно так, но это не та истина, за которую он принимает мои слова. Брат Таулеб невесело усмехается.
– Я готов вам довериться, – продолжаю я, и это первая ложь, сказанная мною брату за шесть лет. – Но я прошу также и вас отнестись с доверием ко мне.
– По-твоему, то, что я поручаю тебе подобное дело, само по себе не является знаком доверия? – колко спрашивает он.
– Речь не о самом поручении, а о его причине. Почему это необходимо? Способность мыслить дарована мне Самим Орхоламом. Когда я предстану перед Ним на Суде, как я смогу с чистым сердцем признаться, что даже не спросил, почему один из Его невинных детей заслужил смерть? Того, что мне велел это сделать один из отцов церкви, будет недостаточно: Он не наделил меня настолько слепой верой.
Брата Таулеба окутывает облако глубокой печали.
– Я не уверен, что ты готов к подобному знанию.
– В таком случае я не уверен, что готов к подобному действию, – парирую я и поспешно добавляю: – Старший брат.
И все же это вышло немного чересчур бойко. Чересчур умно.
Он бросает на меня пронзительный взгляд, и что-то в его глазах напоминает мне, что передо мной человек, способный тайно вынести смертный приговор. Пусть я не боюсь смерти, но я также и не имею желания умирать, а брат Таулеб может не просто приказать меня убить – он может, и вполне открыто, отправить меня в какой-нибудь ад наяву. Всегда есть спрос на новых люксиатов, чтобы окормлять колонии прокаженных, нести (посредством мученической смерти) свет учения ангарцам, рассказывать об Орхоламовой любви диким племенам, живущим далеко за Треснувшими землями…
Но старший брат Таулеб, очевидно, не готов выбрасывать хороший инструмент при первых же затруднениях в работе. Подумав, он начинает:
– Есть одна святая реликвия, которая была вверена попечению Верховного Магистериума еще со времен Каррис Слепящей Тени. Во время войны Ложного Призмы Андросс Гайл забрал ее у нас. Затем он заявил, что святыня утеряна, и обвинил нас в том, будто мы сами ее выкрали – но это несомненная ложь. Андросс Гайл атеист и к тому же весьма непорядочный человек… Пойми, я уже рассказал тебе больше, чем следовало бы.
Его голос звучит глухо, еле слышно. Я могу поклясться, что в нем слышен неподдельный страх.
– Откуда нам известно, что он лжет? – спрашиваю я.
Мне очень хочется спросить, что это за реликвия, но я вижу, что брат Таулеб не собирается разглашать больше, чем абсолютно необходимо. Он задумчиво жует губу.
– Гэвин Гайл по-прежнему Призма, хотя они с его отцом и делают вид, будто постоянно грызутся. Он бы не занимал этот пост, если бы Андросс действительно был против него.
– То есть эта реликвия необходима, чтобы поддерживать власть?
Брат Таулеб на мгновение бледнеет. Я угадал! Или же он еще лучший притворщик, чем я думал… Помилуй Орхолам, куда я влез?
– Это уже гораздо больше, чем тебе необходимо знать, и с твоего позволения, я бы настоятельно рекомендовал тебе не говорить об этом ни с кем – до тех пор, пока ты сам не станешь членом Верховного Магистериума. Ты меня понимаешь?
Еще бы я не понимал… Орхоламовы слезы! Пока я не стану членом Верховного Магистериума?! В его устах это прозвучало не как соблазнительная приманка, но как неизбежное следствие развития событий.
Я киваю.
– Верховный Магистериум… согласился терпеть этот балаган, – он делает гримасу, и я понимаю, что за этим стоит гораздо, гораздо больше, – поскольку верховный лорд Призма всегда был для нас более чем приемлемым другом и союзником, невзирая на его тайный альянс со своим отцом. А также потому, что ему осталось максимум пять лет. У его отца, нашего настоящего врага, времени еще меньше. Мы вполне можем в ответ на брошенный нам вызов проявить терпение и забрать то, что принадлежит нам, после его смерти, не порождая смятения среди верующих.
То есть реликвия отсутствует уже как минимум шестнадцать лет, и вы до сих пор ничего не предприняли, чтобы ее вернуть? В это трудно поверить. Наверняка попытки были – и закончились сокрушительным поражением, и скорее всего вас предупредили, что еще одна повлечет за собой какую-нибудь ужасную месть. Магистериум, конечно, терпелив, но едва ли настолько.
…Орхолам, да ведь он мне лжет! Не задумываясь. Во множестве вещей. Как может верховный люксиат лгать с такой легкостью?
– Однако теперь в Хромерию прибыл молодой человек, Кип Гайл. Сперва он объявил себя бастардом, и верховный… то есть мы думали… – (Он едва не проговорился, кто из членов Верховного Магистериума придерживается одних с ним взглядов.) – Мы наивно полагали, что на этом все и закончится. У семейства Гайлов нет наследников, и Гэвин никогда не казался заинтересованным в том, чтобы ими обзавестись. Мы считали, что, возможно, достаточно просто подождать и реликвия сама вернется в наши руки. Однако теперь они объявили о законности его рождения! Это, конечно же, ложь – но это означает, что он будет наследовать отцу. Появление Кипа делает кражу нашей реликвии не просто оскорблением, которое наверняка будет возмещено, но открывает возможность, что наши прерогативы будут потеряны и Магистериум навеки отойдет на вторые роли!
То есть этот артефакт обладает таким значением, что Магистериум считает его основой всей своей власти!
– Но сам мальчик, – говорю я, – может быть, он окажется восприимчив к голосу разума? Возможно, он отдаст реликвию по доброй воле. Он ведь ни в чем не виноват!
– Идет война. Невинные гибнут за грехи тех, кто стоит у власти.
Брат Таулеб, конечно же, имеет в виду грехи Андросса Гайла, но я не так уж уверен в его правоте. То, что на войне гибнут невинные, – это факт. Это неизбежно. Когда осадные машины крушат городскую стену, они несут смерть детям, живущим позади нее. Однако намеренно направлять свои удары на детей – совсем другое дело.
– Если Магистериум слабеет, все действия рядовых люксиатов также теряют силу, – продолжает он. – Мы оказываем помощь пострадавшим от войны, однако, лишившись власти, как мы сможем выбить из Спектра необходимое финансирование, чтобы оплачивать посылку люксиатов на помощь беженцам? Мы кормим бедных, ухаживаем за прокаженными, лечим больных. Основная часть денег идет от пожертвований – но бывают случаи, когда пожертвования просто не могут прибыть вовремя. Представь, что прибрежные равнины Парии затопило наводнением. И что, нам придется ждать, пока во всех семи сатрапиях узнают об этом, соберут пожертвования и переправят свои дары сюда, чтобы мы смогли закупить все необходимое и послать в Парию с нашими люксиатами? Да на это уйдут месяцы! А сколько невинных людей погибнет за эти месяцы? Если у нас нет сил на добрые дела, то что мы вообще можем?
«Молиться». Первый ответ, который приходит на ум, содержится также и в писаниях – этому учат каждого люксиата на протяжении уже сотен лет. Не нашей властью совершается воля Орхолама, но Его собственной. Что такое наши черные ризы, как не постоянное напоминание о нашей собственной пустоте, о нашей вечной потребности в Орхоламовом свете, равно как и в Его силе? Заботясь об исполнении Орхоламовых дел, брат Таулеб забыл о самом Орхоламе.
– Все это очень неприятно, старший брат, но я слышу истину в ваших словах. – Я склоняю голову. – Я буду молиться о его душе. И я согласен доставить ваше послание.
– Твое задание не в том, чтобы доставить послание, Квентин Нахид.
– Прошу прощения?
– Твое задание – доставить пулю.