– Я всегда питала глубокое уважение к вашей матери, – сказала Айрин. – Она взяла меня под крыло, когда умерла моя собственная мать. Она понимала, что мне нужна женщина, на которую я смогу равняться. Теперь, будучи взрослой, я, конечно, понимаю, зачем еще она это сделала. Для сохранения мирных отношений между Маларгосами и Гайлами не обязательно устраивать брак, если можно поддерживать достаточно крепкую дружбу. Но потом что-то случилось. Вам известно, что это было?

Гэвин сидел в клетке, глядя на свою тюремщицу сквозь набрякшие веки. Это был ее третий визит за последние несколько месяцев. Два предыдущих стоили ему двух пальцев. Еще один – и он не сможет ни за что схватиться левой рукой.

– Прошу вас, продолжайте, – отозвался он.

Его голос звучал хрипло. Он не так часто им пользовался в последние недели. Эта женщина собиралась сгноить его здесь, в подвале.

– Мой вопрос не был риторическим. Знаете ли вы, что тогда случилось? Только что Фелия Гайл приходит в гости едва ли не каждый день или зовет в гости меня, и вдруг… все это прекращается. С определенного дня она не желала даже говорить со мной. Что тогда произошло?

На ее лице вновь появилось это странное напряженное выражение. Хуже всего было то, что Гэвин понемногу начинал понимать: Айрин Маларгос вовсе не была безумна. Это была нормальная женщина, доведенная до крайности некими обстоятельствами. Обстоятельствами, к которым Гайлы имели самое непосредственное отношение.

– Я не знаю, – ответил Гэвин, потирая глаза и чуть не расцарапав себе щеку забинтованной рукой. – Но не сомневаюсь, что во всем этом так или иначе виноват я. Как ваши успехи в том, чтобы заставить молчать вашего племянника?

– Это случилось пятнадцать лет назад. Подумайте хорошенько, почему Фелия Гайл могла в этот момент внезапно прекратить со мной общаться?

Гэвин зафиксировал на лице недоуменное выражение и принялся думать. Это не заняло много времени. Прежде всего он решил, что речь идет о войне и его обмане – но с тех пор прошло уже шестнадцать лет. А пятнадцать лет назад Фелия узнала, что Дервани Маларгос не погиб на войне, что после долгих блужданий в диких землях он возвращается домой, неся с собой тайну Гэвина. Во время своего Освобождения она призналась, что сперва пыталась от него откупиться, а потом наняла пиратов, чтобы те перехватили его корабль и убили его. И она считала, что им это удалось.

Фелия Гайл, готовая на убийство, чтобы защитить своего последнего оставшегося в живых сына, но не готовая встречаться с дочерью убитого ею человека и улыбаться ей. Да, это было похоже на его мать. Она могла быть жесткой, когда это было необходимо, но всегда оставалась мягкой внутри. Не то что Андросс, который для начала вообще не стал бы дружиться с Маларгосами, но если уж это произошло, то сыграл бы свою роль до конца.

«Похоже, в этом мире есть только два типа людей: мерзавцы и улыбающиеся мерзавцы».

– Разумеется, я знаю почему, – заговорил Гэвин. – Потому что я держал в секрете то, что произошло у Расколотой Скалы, даже от нее. Два года я не рассказывал об этом никому, а потом до нее дошел слух, что ваш отец жив. Она спросила о нем меня, потому что я в какой-то момент мимоходом упомянул о нем как о погибшем. Она спросила, не мог ли я ошибиться.

Он прикрыл глаза и длинно выдохнул, как если бы воспоминание было слишком мучительным.

– И что вы ей ответили? – настаивала Айрин.

«Тупая ты потаскуха, с каким наслаждением я тебя убью! Ты ведь понятия не имеешь, с кем связалась, верно? Я прикажу отпилить твои пальцы – цепями, по одному, – и скормлю их тебе же!»

– Я сказал ей, что этот человек самозванец. Он не первый и не последний солдат, пришедший в богатое имение с кучей шрамов и мешком развесистых басен, чтобы занять пустующее место за столом.

– Это был не самозванец, – сказала Айрин.

– Именно что самозванец.

– Ничего подобного!

– И откуда вам это известно? – возразил Гэвин.

Теперь он понимал, в чем тут дело. Очевидно, Дервани присылал Айрин какие-то сообщения. Тем не менее была вероятность, что встретиться они так и не успели. Он прислал ей какое-то доказательство, подтверждающее его личность, – но если это была вещь, то она могла быть подделана, а любой факт мог оказаться известен одному из его близких знакомых.

– Вопросы здесь задаю я, – резко произнесла Айрин.

«Что ж, значит, можно не осторожничать. Моя история не обязана быть идеальной, достаточно, чтобы она бросила тень сомнения на ее вариант. Я – Отец лжи! Узри мое великолепие!»

– Я знаю, о чем говорю, леди Айрин, потому что я присутствовал при этом. В самом конце. Дервани был близок к Дазену. – (Абсолютная правда.) – Он был отличным воином. – (Тоже верно.) – Не самый одаренный из цветомагов, но с зеленым люксином он управлялся очень умело. – (Тоже правда, хотя и с долей лести. Немного желанного сахара, чтобы слушатель смог проглотить горькую ложь.) – Он остался до конца, когда многие пали, и присутствовал при нашей с братом последней схватке. – (Первая часть была правдой. Вторая нет.) – Он был с нами там, при Расколотой Скале, в самом конце. Он смог выжить в этом пламени. – (Тоже верно, он действительно выжил и действительно участвовал в битве. Но остаться в живых ему удалось лишь потому, что под конец он оказался далеко от центра. Среди этих магических испарений в живых не осталось никого, кроме Дазена и Гэвина.) – В самом конце Дервани ринулся на меня, пытаясь спасти Дазена. Он… пал смертью храбрых.

(Последнее было уже чистейшим вымыслом.)

– Вы лжете! – сказала Айрин.

Гэвин отвел глаза. Потом снова поглядел на нее, поджав губы.

– Это была достойная попытка. Он… набросился на меня, сбил с ног, наставил в лицо пистолет. Пистолет дал осечку. Я поднялся, выбил у него оружие, и тогда он… бросился бежать. Я схватил валявшийся рядом дротик и метнул ему в спину. Мне не довелось позднее увидеть его тело, но я побывал во множестве сражений – он не мог остаться в живых, ручаюсь вам в этом. После этого я подобрал его пистолет. Совсем маленький, с серебряными украшениями в виде ласточек, насколько я помню. Скорее всего, Дервани носил его как запасное оружие – единственная причина, по которой в нем еще мог сохраниться заряд в самом конце битвы. Не больше моей ладони; странно было видеть его на поле боя. Но, черт подери, под рукой не было никакого оружия, кроме того дротика и этого пистолета! Извлекать люксин я на тот момент уже не мог, а мой брат был почти без сознания. И вот я взял этот крошечный пистолетик и приставил его ко лбу моего брата… и у меня он не дал осечки.

«Думаю, мертвенное выражение на моем лице нет необходимости изображать специально – мой рассказ достаточно близок к правде, чтобы воспоминания вновь всплыли на поверхность. Деталь насчет пистолета мне особенно удалась. Откуда Гэвин мог бы знать о маленьком запасном пистолетике, который носил при себе один из последователей Дазена?»

– Нет, – прошептала Айрин. – Нет!

– Моя мать не понимала этого. Она никогда не участвовала в сражении. Она думала, что, если ваш отец бросился в бегство, это значит, что он был трусом. На самом деле человеку отпущена лишь определенная мера героизма на один день, а вашему отцу досталось даже больше, чем большинству других. Он встал между двумя сражающимися божествами, и это могло бы сыграть решающую роль, если бы его не подвел сломанный кремень. Ведь, нападая на меня, он не знал, что я больше не могу извлекать. После всего, что я совершил на его глазах, это был поистине храбрый поступок… Но был и еще один момент. Моя мать не могла ненавидеть меня за убийство брата, ведь, кроме меня, у нее никого не осталось. Поэтому она возложила всю вину на вашего отца. Ей казалось, что, если бы Дервани не появился там со своим пистолетом, практически вложив его мне в руку, ее второй сын мог бы остаться жив… Думаю, умом она понимала, что винить его несправедливо. Но все равно винила, а вместе с ним возненавидела и всю вашу семью – хотя по справедливости ее ненависть должна была быть направлена на меня. Она не желала дать своим чувствам перейти в действие, но понимала, что не сможет сохранить на лице маску дружелюбия. Возможно, в этом действительно что-то было. Я сам иногда думаю: если бы там не было ничего, кроме того дротика, может быть, я и взял бы Дазена в плен? Или все же проткнул бы ему дротиком горло? Пистолет облегчил мне задачу, но… Как бы там ни было, это все праздные фантазии. В тот день я был настроен убивать. Моя мать винила вашего отца и, возможно, считала, что вы станете, в свою очередь, винить ее, если узнаете правду о том, что тогда произошло.

– Вы… вы демон, – проговорила Айрин.

– Если вам будет от этого лучше, я сожалею, что война, затеянная моим братом, стоила вам вашей покровительницы, в довершение ко всему остальному. И, клянусь бородой Орхолама, я был бы не против отдать два пальца, чтобы вернуть вашего отца!

Гэвин помахал перед ней своей ополовиненной рукой.

«Каррис, однажды ты сказала, что во мне есть что-то, что желает моего собственного разрушения. Я отрицал это. Но я был глупцом».

– Проклинаю тебя! Гори в аду, демон!

– Лишь одно я знал о Дервани: он был не из тех людей, кто мучает беззащитных. Говорят, он был упрям, но великодушен. Жаль, что это качество не передалось вам!

Казалось бы, что может быть глупее, чем бросать вызов женщине, которой ты только что наговорил кучу выдумок? «Однако, если хочешь подцепить рыбу, нужно, чтобы та заглотила крючок. Если я настолько разозлился, что способен наговорить ей в лицо откровенных глупостей, то, уж конечно, не могу одновременно с холодной расчетливостью плести безупречную ткань лжи, не так ли?»

Какое-то время Айрин молча смотрела на него с непроницаемым лицом, сложив руки на груди – практически обхватив ими себя.

«Однако нельзя забывать и о большой игре. Настоящий вызов здесь в том, что происходит на глубине». Айрин держала в руках реальную власть в Рутгаре – сатрапи Эвтерпа Птолос была у нее в кармане. Отец Айрин, Дервани, примкнул к Цветному Владыке. Чем бы он ни занимался на протяжении этих шестнадцати лет – а это, конечно, был Дервани, Гэвин узнал его, хоть и не сразу, – под конец он связал свою судьбу с язычниками. Загоняя клин между Айрин и ее отцом, Гэвин фактически действовал на благо Семи Сатрапий – поскольку, если ее ненависть затмит собой все остальные соображения, Айрин вполне могла перетащить Рутгар на сторону Цветного Владыки.

Конечно, подобное действие было бы невероятной глупостью с ее стороны. Правящая верхушка ничего не могла выиграть от революции наподобие той, которую предлагал Цветной Владыка. Впустить в свой город ожесточенную боями армию? В город не следует впускать никакую армию, даже если это армия твоих друзей! Тем не менее злоба и зависть могут породить тягу к саморазрушению в любом сердце, которое дает им кров и пищу. Для того чтобы низложить Гайлов, эта бездетная женщина вполне могла решиться рискнуть всеми достижениями своей семьи.

«Итак, я лгу ради высшего блага. Как всегда».

Айрин продолжала смотреть на него и молчать.

Сейчас он не мог ничего выиграть. Если она будет чувствовать, что приняла решение под давлением, то усомнится в нем в будущем. Какое бы направление действий ни избрала Айрин, она должна чувствовать, что это ее собственный выбор, неизбежный в свете имеющейся у нее информации. Тогда ее решение будет необратимым, а их альянс – нерушимым.

«А как насчет моих пальцев? Возможно, она никогда не расплатится за них; по крайней мере, не в ближайшее время». Ему придется держать угли своего гнева под контролем, хорошенько их прикрыв, чтобы они не потухли. «Когда-нибудь этот день придет. Может быть. Но не сегодня».

Гэвин не стал мериться с ней взглядами – посмотрев на Айрин, он отвел глаза. Потом взглянул еще раз и опустил плечи, ссутулившись – беззащитный, не представляющий угрозы. Было важно дать ей как следует обдумать услышанное.

В конце концов она заговорила:

– После войны у моей семьи остались владения в разных местах, но многие из них были разорены. На их восстановление потребовались огромные груды золота. Десятки тысяч данаров, чтобы импортировать лозы для виноградников, купить новых рабов для хлопковых плантаций, оплатить обучение извлекателей и впоследствии их контракты; чтобы нанять, а в итоге купить речные баржи для перевозки наших грузов. Новые топоры для лесорубов, железо для креплений в новых водяных колесах, мельничные жернова – которые, конечно, можно было вытесать из более мягкого местного камня, и тогда они стоили бы вдвое дешевле, но и продержались бы втрое меньше, чем привозные… И каждый раз, когда я производила вычисления в счетных книгах моего отца – точнее, сперва книги вел управляющий отца, Мелантес, но он погиб во время Кровной войны, – каждый раз я видела эти графы: «плата наемной охране», время от времени «взятки кроволесским коннам», а также «убытки от пиратов». В конце года к ним добавлялось «восстановление хозяйства после набегов» и «наем извлекателей на замену погибших».

Через какое-то время, разумеется, книги оказались заполнены, и я завела новые, но эти графы оставила на месте. И как следует изучила, что это за расходы. Старик Мелантес сорок пять лет был нашим управляющим; под конец он мог предсказывать эти цифры с точностью до сотых долей. Когда ты заранее знаешь, что караван, отправленный в Тирею за апельсинами, недосчитается одного корабля из десяти, то начинаешь понимать, какую прибыль тебе необходимо получить, чтобы оправдать те же затраты в следующем году. Со временем все это сказывается. Мой отец даже не понимал, что Мелантес был настоящей причиной того, что к тому времени, как с войной Ложного Призмы и Кровной войной было покончено, у нас вообще остались какие-либо владения, хоть мы и потеряли немало наших сыновей и дочерей.

Айрин глубоко вздохнула.

– Однако каждый раз, когда я брала в руки счетные книги, чтобы принять решение об очередном рейсе, я видела эти цифры – и думала о том, что не обязана оплачивать эти затраты. Я очень хорошо считаю. Я сравнивала свои расчеты с расчетами Мелантеса. И в конце концов поняла – и никогда не смогу этого отрицать после того, как увидела своими глазами эти колонки цифр, – что я в долгу перед вами, Гэвин Гайл. Насколько именно в долгу? Тут уже смотря из чего исходить. Набеги, убийства и пираты в любом случае должны были стоить мне определенного количества людей и средств, так что некоторый процент убытков был неизбежен, но здесь главную роль играет момент, в который я несу эти убытки. Если ты теряешь племенного жеребца и кобылу, но у тебя остается табун в сотни голов, это, конечно, жалко. Но если ты потеряешь их до того, как они нарожают тебе этот табун, – ты разорен! Итак, я взяла в руки счетные доски и принялась считать разными способами, после чего подвела итог своим подсчетам. Я не стала учитывать эмоциональные потери в связи с гибелью членов семьи или доверенных слуг и рабов. Также невозможно было учесть гипотетические, но весьма значительные затраты моего собственного времени в том случае, если бы оказалось убито большое количество моих родственников. Однако с моим нынешним достатком я способна заплатить. Как видите, вы поставили передо мной сложную задачу.

– Боюсь, я не совсем вас понимаю, – отозвался Гэвин.

На самом деле он, как ему казалось, вполне следил за ходом ее мысли, однако никогда не помешает, чтобы враг считал, что он превосходит тебя умом.

– Вы прекратили войну, Гэвин. А затем истребили пиратов. Несколько раз вы устраивали на них рейды! И это не учитывая, что благодаря вам мы смогли уменьшить налоги, поскольку больше не должны были финансировать войну. Так или иначе, из-за вашего семейства, Гэвин Гайл, я потеряла отца, последнего из своих дядьев и четверых дальних кузенов. Однако, согласно моим вычислениям, вы сэкономили мне где-то от четырех лет и двадцати трех дней до двадцати семи лет и шестнадцати дней. Годы моего труда, моей жизни! Благодаря вам я сохранила тысячи и тысячи данаров и смогла восстановить свою семью – а прекратив Кровную войну, вы, несомненно, спасли жизнь множеству любимых мною людей. Я желаю вашей смерти так сильно, что у меня болит живот; одна мысль о вас приносит мне такую головную боль, по сравнению с которой гибель империи – ничто! Я известна – пожалуй, даже знаменита – тем, что всегда поступаю честно. Ни разу я никого не обманула, хотя уже довольно давно могу себе это позволить. Но чем можно отплатить за пролитую кровь?

– Да, я оставил после себя непростое наследство, – сухо отозвался Гэвин.

– За кровь можно отплатить только кровью, – объявила Айрин.

– А, то есть вопрос не был риторическим? Похоже, вы настроены слишком серьезно, а мои страдания слишком вас радуют, чтобы можно было надеяться услышать от вас: «Гэвин, вы спасли жизни моих любимых, поэтому я спасу вашу».

– Кем бы вы ни были, Гэвин Гайл, – а у вас множество лиц, – но вы не глупец. Вы ведь знаете, что произошло во время сражения у Бычьего Брода?

– Я был так занят… Кажется, я просидел за этими веслами целую вечность, так что мог что-то и пропустить.

– Хромерия потеряла за один день пятьдесят пять тысяч человек. Тридцать пять тысяч из них были рутгарцами. Мои люди.

Гэвин почувствовал, будто его пнули в живот.

– Орхолам! Что там произошло?

– Генерал Азмиф попытался прижать Цветного Владыку к реке Ао.

– К Ао? Это ведь совсем неглубокая речка, разве не так?

– В сезон паводков – достаточно глубокая.

«Ну да, я ведь бывал там только летом».

– Генерал хотел устроить «кровавым плащам» засаду на переправе. Их выцветки за полчаса навели новые мосты, окружили наши армии и прижали к реке нас самих. Кроволесцам план с самого начала не понравился, и они решили отвести свои войска, но генерала Азмифа это не остановило. Он двинулся вперед без них. Так что, когда Цветной Владыка вошел в Кровавый Лес, кроволесцы не понесли потерь, в то время как мои люди получили такой удар, от которого мы, возможно, никогда не оправимся.

«Мои люди»… Она произнесла это не как дочь своего народа, но как лидер. Похоже, сатрапи Птолос уже ничего не решает…» Однако это было не самое страшное. Поражение у Бычьего Брода вдобавок к Руской битве означало для Семи Сатрапий два сокрушительных разгрома подряд. При всем богатстве Рутгара никакая сатрапия не может позволить себе терять столько людей.

– И дальше положение не улучшилось. После сражения у Бычьего Брода генерал разделил свои войска и послал половину к истокам Ао, чтобы отрезать неприятелю пути снабжения.

Это был неблизкий путь, то есть Азмиф надолго лишил себя большой части своих сил. На его месте Гэвин мог бы послать через реку несколько небольших отрядов – но не половину же армии!

– Генерал призывал Вороний Камень держаться, обещал, что он их спасет. И они держались. Но когда он явился, было уже слишком поздно. Войско генерала Азмифа бежало в беспорядке, бросив на поле боя пушки и порох, а также целые фургоны, полные оружия и боеприпасов.

– Очевидно, у вас остался только один способ поправить положение, – сказал Гэвин.

– А именно?

– Освободить меня.

– И зачем мне это делать?

– Потому что я умею выигрывать сражения. Потому что если вы действительно хотите расплатиться за пролитую кровь, то больше всего вам задолжал Цветной Владыка.

– Насчет этого я не так уверена. Я думаю, этот долг лежит на вас.

– На мне? – переспросил Гэвин с неподдельным изумлением. – Каким, интересно, образом можно приписать эти потерянные жизни мне?

– Вы позволили этой войне случиться. Вы могли остановить ее еще при Гарристоне, а то и намного раньше.

– Что-о?! Да все мои действия всегда были направлены на то, чтобы остановить эту войну! Насколько же плохо работают ваши шпионы, если вы способны поверить во что-либо другое?

– Вы лжец, Гэвин Гайл. В этом сходятся все мои шпионы.

Одно дело, когда тебя собираются убить за твои грехи, коих множество, – и совсем другое, когда тебя приговаривают к смерти за ту самую вещь, которую ты пытался предотвратить! Гэвин решил попробовать другой подход:

– Вы помните ваш номер в лотерее?

– Сто пятьдесят семь. Как мне не помнить свой номер, прокляни его Орхолам! Два дня я стискивала в кулаке эту чертову бумажку, гадая, не означает ли она мой смертный приговор!

* * *

Лотерея была придумана разъяренным молодым Гэвином, чтобы покончить с нескончаемой Кровной войной. Номера выдавали только представителям самых влиятельных кроволесских и рутгарских семейств. По велению Гэвина было созвано две тысячи самых богатых и знатных людей из обеих сатрапий. От одной этой идеи с его Черными гвардейцами едва не случился припадок, но, конечно, его это не остановило.

Гэвин пригласил их собраться на ипподроме на общую молитву о мире. Отказы не принимались. Присутствие извлекателей не дозволялось, за исключением цветомагов из числа приглашенных. Кроме того, гвардейцы Гэвина изъяли у них все оружие, оставив только ножи и тому подобные средства самозащиты, дабы смягчить их подозрения. Главы семейств понимали, что, когда ты собираешь вместе заклятых врагов, лучше обойтись без мечей, ятаганов и копий.

Все семейства выстроились в колонны в соответствии с полученными номерами – выбранными, как они считали, случайно. Фелия Гайл помогла Гэвину решить, кто будет стоять в передних рядах. Помогла она ему и с устройством самой ловушки. Гэвин помечал сверхфиолетовым номером каждый из сложенных листков бумаги в тот момент, когда очередной гость бросал его в корзину. У Фелии же на шее висели сделанные Люцидонием сверхфиолетовые очки – хотя никто, конечно, не знал, что это такое, и тем более не догадывался, зачем они нужны. Запуская руку в корзину, Фелия каждый раз склоняла голову, словно бы в молитве, бросала взгляд сквозь очки и вытаскивала нужный листок.

Уловка сработала для всех, кроме членов одной семьи, которые обменялись своими сложенными листками. Гэвин, который был тогда более молод и безжалостен, лишь пожал плечами и сказал: «Они решили солгать Призме? Что ж, они сами посеяли ветер». Его мать, которой было известно окончание пословицы, согласилась с ним.

Семьи выстроились вокруг него в расходящиеся веером колонны, так что самые маленькие номера образовывали самый узкий круг в непосредственной близости от Гэвина, лицом к нему. Тут же стоял большой круглый деревянный стол, который по его приказу водрузили на дорсуме – специальном возвышении посередине ипподрома. Сперва Гэвин прочел обращенную к Орхоламу молитву о мире – какую-то белиберду, которую он тотчас же забыл. После того как все, склонив головы и осенив себя знаком семерицы, выразили согласие с его достаточно абстрактными и ни к чему не обязывающими словами, он указал им на этот грубо сколоченный стол.

– Друзья мои, – провозгласил он. – Вот стоит стол мира! Кто, в благословенном свете Орхолама, сядет за него вместе со мной?

Вперед вышла только предводительница семейства Колокольчиков. Некогда это был многочисленный и сильный род. Сейчас от них осталась лишь тень: две дочери, два отдаленных кузена, почти никаких земель или богатств. Еще немного, и они станут простолюдинами или просто исчезнут. Остальные переглядывались, ожидая знака от своего лорда или леди, старейшины или конна. Гэвин сказал:

– Мне кажется, вы не понимаете одной вещи. Война, которую вы ведете, истощила ваши земли, пропитала ваши поля нечистой кровью. Ваши деяния соревнуются друг с другом в подлости и бесчеловечности. Ваши нескончаемые распри – оскорбление Орхоламу! Все это вам известно, но жажда крови в вас сильнее стыда. Вы не смеете просить прощения за совершенные вами злодеяния, поскольку тогда вам самим придется простить злодеяния своих врагов. Ваша злоба – словно нарыв на ваших лицах, мешающий видеть. И потому вы каждый год приносите в жертву своих сыновей и дочерей, посылая их на смерть, чтобы продолжать тешить вашу глупость и гордыню! И каждый год вы приносите еще более обширную жертву – всех тех, кто оказался втянут в этот поток вашего нечестия, вашего богохульства, вашего высокомерия! Вы оскорбляете не только Орхолама – вы оскорбляете меня. Вы грабите не только собственные семьи и семьи ваших врагов, не говоря о ни в чем не повинных людях, – вы грабите Семь Сатрапий. Да, к вам и к вашим отцам приходили сатрапы и даже Призмы, пытаясь прекратить эту войну, – и вы отвечали им временными перемириями и нагромождениями лжи. Периодами затишья, на протяжении которых вы заново вооружались и обеспечивали себя потомством, подбирая пару для своих сыновей и дочерей из соображений того, из кого получится более сильный цветомаг, кто сумеет извлекать больше цветов. Да, знаю, я и сам результат такого отбора. Но теперь я стал Призмой, и то, что я сегодня делаю, я делаю не для своей семьи – я делаю это для Семи Сатрапий. Сегодня вашей войне придет конец! Я спрашиваю еще раз: сядете ли вы со мной за этот стол мира?

Он повел рукой, делая приглашающий жест. Никто не шелохнулся. Его, Гэвина, вертевшего весь мир на стержне своих желаний; Гэвина – выродка и вождя, мага и мистификатора, паломника и палача – его игнорировали!

Он возвел глаза к солнцу, как бы в молитве.

День плавился от зноя, воздух дельты был густым, как кровь, звуки города доносились даже сюда, в центр ипподрома. Гэвин продолжал глядеть вверх, однако на самом деле он не молился. Он наполнял себя силой.

– Что же, быть по сему! – произнес он.

Он снова повел рукой – и на этот раз из нее вылетел веер синих люксиновых игл, скользнувших вдоль сверхфиолетовых нитей, которые Гэвин загодя прикрепил к глоткам тех, кто стоял к нему ближе всего. Каждая игла нашла свою глотку и пронзила ее насквозь, раздробив шейный позвонок. Представители семейств, стоявшие в первом ряду, повалились замертво.

Это было так неожиданно, так мощно и жестоко и настолько беззвучно, что никто не вымолвил ни слова. Многие даже не поняли, почему эти люди попадали на землю.

– Война полна случайностей, не так ли? – крикнул Гэвин. – Кому суждено погибнуть, а кому остаться в живых? Настоящая лотерея! Но в моей лотерее погибнут только те, кто несет ответственность за эту войну. Думаю, простому народу такой вариант понравится гораздо больше! Итак, я спрашиваю еще раз: кто сядет со мной за этот стол мира?

Несколько мгновений все потрясенно глядели на своих мертвых. «Орхолам» избрал в каждой семье самых воинственных, самых злобных, самых подлых – тех, на ком лежала наибольшая вина за кровопролития. Именно они стояли в первом ряду. Кое-кто наверняка даже испытал облегчение, что их избавили от неуемных родственников, и уж тем более многие обрадовались при виде смерти наиболее опасных представителей других семей. Однако этих людей растили для войны, а кого-то и зачинали специально ради этого.

– Вы что, спятили?! – выкрикнула одна из Ив.

– Мерзавец! Ты убил моего отца! – завопил шестнадцатилетний огненно-рыжий юнец из семейства Зеленых Яблок.

Ох уж эти кроволесцы с их треклятым характером! Сверкая глазами, юноша вытащил из-за пояса свой кинжал.

– Твой отец был глупцом, и ты станешь таким же мертвым глупцом, если нападешь на меня, – сказал ему Гэвин.

– А-а-а!!

Юнец кинулся к возвышению. Некоторые люди просто не умеют правильно реагировать на неожиданности.

К изумлению присутствующих, Гэвин повернулся к нему спиной.

– В новых смертях нет никакой необходимости! – крикнул он.

За его спиной молодой и подающий надежды капитан Черной гвардии по имени Железный Кулак, материализовавшись из ниоткуда, перехватил юнца, прежде чем тот успел добежать до Гэвина.

Все это было настолько нелепо и бессмысленно, что Гэвина внезапно охватила ярость.

– Садитесь за стол, черт побери, и тогда больше никто не умрет! – заревел он.

Еще один взмах рукой – и новый ряд людей повалился на землю. Гэвин уже почти забыл этот звук: звук острых метательных снарядов, втыкающихся в человеческую плоть.

Колонны рассыпались; люди бросились бежать по песку – как Гэвин и предполагал. Проклятые трусы! Как будто он никогда не устраивал засад во время войны Призм! (В мыслях он по-прежнему называл ее войной Призм, как было принято среди проигравших, хотя, кажется, ни разу не обмолвился, говоря о ней вслух. Теперь ее было принято называть войной Ложного Призмы.)

Он был в такой ярости, что всерьез подумывал подождать, пока они не окажутся в самых зубах расставленного им капкана, прежде чем привести его в действие. Но нет. Нет! Хватит убийств! Идея была в том, чтобы потрясение привело их к покорности, а не в том, чтобы немногочисленные выжившие навсегда стали его врагами.

Гэвин потянулся к широкому сверхфиолетовому кольцу, которое выложил под песком, и с силой толкнул туда люксин. Из песка выпрыгнули огромные острые зубья, окружив благородных лордов смертоносной оградой. Струйки зеленого, синего и желтого люксина сплетались, покачиваясь, словно приглашали беглецов кинуться на острые шипы.

Перепуганная знать попятилась; люди спотыкались, наталкивались друг на друга, кто-то даже упал. За сияющей стеной смерти, блокируя все возможные выходы с ипподрома, стояли каменнолицые гвардейцы с обнаженным оружием, держа наготове люксин, в непринужденных стойках людей, готовых убивать.

– В новых смертях нет необходимости! – повторил Гэвин. – Возвращайтесь на свои места!

Черные гвардейцы и приведенные им извлекатели, окружавшие люксиновую ограду, принялись повторять его команду, покрикивая на людей:

– Все по местам! Давай! Шевелись!

Кто-то был не настолько груб, но результат был один: через несколько минут знать снова стояла в колоннах.

– Неужели вы предпочтете погибнуть, чем заключить мир? – спросил их Гэвин, говоря более спокойным тоном. – Больше никому умирать не нужно, ни в ваших семьях, ни в ваших владениях.

– Если я приму ваше предложение, то пойду против всех, – отозвалась одна престарелая леди. – У нас небольшое семейство. Как мы сможем выстоять, если с одной стороны будут Ивы, а с другой Маларгосы?

– Тот, кто принимает мой мир, становится под мою защиту, – ответил Гэвин. – Того, кто осмелится его нарушить, будет ждать быстрая и жестокая смерть.

Он медленно обвел рукой выстроившиеся колонны и на этот раз установил яркие желтые мишени там, куда должен был прилететь следующий залп метательных снарядов. Во главе многих колонн теперь оказались дети и женщины – любимые сыновья, любимые жены… Да простит Орхолам те семьи, кто даже сейчас сохранит свое упрямство! И да простит Орхолам его самого.

Гэвин выдержал напряженную паузу, дожидаясь, пока кто-нибудь заговорит, а потом махнул рукой в сторону стола – так резко, что вся толпа вздрогнула, ожидая новой атаки. Выпустив волны под-красного, так что воздух вокруг него замерцал – трюк, отточенный им во время войны, благодаря которому казалось, будто он излучает силу, – Гэвин проревел:

– Ваша война окончена! Кто – сядет – за стол?!

И так – над телами мертвых упрямцев, мертвых убийц, мертвых гордецов – они заключили мир. Это было нелегко, но зато закончилось быстро. Полной справедливости добиться ему не удалось – ибо насколько далеко должна простираться рассматриваемая цепочка; после какого злодеяния можно сказать: «Все, что было до этого, прощено»? Однако мир был достигнут.

Стороны обменялись заложниками, и кое-кто из них был отослан в Хромерию, где Гэвин мог лично за ними присматривать. В последующие годы Мир Призмы, разумеется, был подвергнут проверке. Проверяющим оказался отдаленный кузен Гайлов, Маркос-Севастиан Гайл, который отомстил за случившееся в годы войны изнасилование в той же манере, без сомнения считая, что кровная связь с Гэвином должна обеспечить ему поблажку. Если бы он обладал хоть капелькой гайловского интеллекта, то должен был понимать, что эта связь означает прямо противоположное.

Расчлененное тело Маркоса-Севастиана обнаружили на городской площади – конечности аккуратно сложены рядом с телом, под окровавленным подбородком табличка: «Так будет с каждым, кто нарушит Мир Призмы».

Также позднее Гэвину пришлось послать эмиссара к рутгарскому лорду, который, полагаясь на свою экономическую мощь, вздумал разорить одного из своих вассалов, до этого выступившего против него. Но здесь хватило просто жесткого разговора.

Кровь и слова… Мир, опирающийся на волю и клинки.

* * *

Айрин Маларгос была первой среди глав наиболее знатных семейств, подписавшей мирный договор. И вот теперь Гэвин сообщил ей:

– Вы думаете, та лотерея была случайностью? Ваш дядя Перакл был отъявленный трус и мерзавец, всегда готовый счесть себя обиженным, с радостью посылавший людей на смерть, но ни разу не отважившийся выйти в бой самому. А Фера, его жена? Неужели вы считаете, что эта злобная курица была бы способна убедить такое большое семейство хотя бы собраться вместе на пикник, не говоря уже о заключении мира? Вспомните, кто погиб в тот день? Все это – за исключением того несчастного идиота из Зеленых Яблок, который кинулся на меня с ножом, – были именно те люди, которые никогда не согласились бы заключить мир или которые сотворили с другими такие ужасные вещи, что те сами не согласились бы на мир, пока они живы. Если это и можно назвать деянием Орхолама, то на этот раз Его рукой был я. А также моя мать – это она помогла мне разобраться во всей этой знати, коннах и старейшинах. Только она знала их достаточно хорошо, чтобы понимать, кто есть кто. И она выбрала вас, Айрин! Вы помните тот момент за столом, когда ваше семейство хотело послать вас заложницей в Хромерию, потому что Тизис была еще слишком молода? Это моя мать выбрала вас в качестве главы семейства. И ваш лотерейный номер был ее выбором. Так что можете решать сами, должны ли вы мне что-нибудь или ничего не должны, однако вашей жизнью и положением вы обязаны моей матери.

Глаза Айрин были влажными. Гэвин не знал, кого она сейчас вспоминала: тех, кто погиб в тот день, или своего отца, погибшего еще прежде, или всех, кого ей пришлось потерять, пока она возглавляла семейство? Или, может быть, она думала о Фелии Гайл, о своей дружбе с этой великой женщиной – дружбе, которой она в конце концов лишилась?

– Она… она не упоминала обо мне? Тогда… в самом конце?

«Наиболее соблазнительной лжи обычно следует избегать, это доказывает твою искренность». Гэвин медленно покачал головой:

– Увы. Наше время было… чрезвычайно ограничено. Цветной Владыка буквально стоял у нас под дверью, нам надо было защищать город. Это Освобождение пришлось сократить насколько возможно.

…И она купилась. Во имя бороды Орхолама, она купилась! Он выберется, ногтями процарапает себе путь наружу из этой клетки, из этой страны; он взберется до самых небес! Он снимет с неба солнце! Нет такой вещи, на которую Гэвин Гайл был бы не способен. Магия – далеко не все, что у него есть! Он особенный, не чета прежним! Он может сравниться с самим Люцидонием! Он – бог!

– Отпустите меня на свободу, леди Маларгос. Я выиграю эту войну и выплачу сполна все, что вам задолжали. Я заставлю Цветного Владыку расплатиться кровью!

* * *

Но тут отворилась дверь – и… Кто еще, из всех старых друзей, врагов и любовниц настоящего Гэвина (а в данном случае всех трех, соединенных в одном теле), мог в этот момент войти в комнату, как не нюкаба?

Она была одета небрежно, как парийские женщины обычно одеваются только в собственном доме, среди своих прислужниц и евнухов; и то, что она могла себе позволить подобный наряд здесь, сказало Гэвину, что нюкаба – почетная гостья и близкая подруга Айрин Маларгос. На ней были расшитые бисером туфли, женские свободные шаровары, доходившие до середины икры и подвязанные складчатым парчовым поясом с длинной бахромой, легкая, открытая спереди блуза и жилет, тесно обхватывавший бюст и украшенный драгоценными камнями. Такие же камни унизывали ее многочисленные ожерелья и просторный головной платок, которым были подвязаны ее волосы.

Маленькие татуировки, выполненные изысканным древнепарийским шрифтом и почти невидимые на фоне ее бархатно-черной кожи, указывали на ее положение нюкабы: одна сразу же под нижней губой и еще две под каждым глазом. Под левым глазом изречение гласило «Проклятый обвинитель», под правым – «Благословенный искупитель».

– Гэвин! Приветствую тебя, – проговорила духовная предводительница Парии. – Знаешь, что это такое?

Она подняла вверх металлическую цепочку со свисавшим с нее крупным камнем, подобным языку пламени, запечатленному в янтаре.

– Это семенной кристалл оранжевой погани. Помимо прочих вещей, он способен различать ложь. Так знай же, самодовольный мерзавец: он говорит, что ты – лжешь!